Комментарии к книге М. Дюверже «Политические партии» ч. 1-2

А мы идем своим путем

Стартовые, а, следовательно, фундаментальные различения партий, производимые автором, вполне имеют право на существование, однако не следует забывать и более традиционные различения: сугубо национальные партии и партии входящие в те или иные международные союзы, клубы и интернационалы. Дело, разумеется, не кроется в названиях партий: даже в страшном сне не приснится международное сотрудничество между английскими либералами и ЛДПР, между лейбористами и «Трудовой Россией», между американскими демократами и деморосами Новодворской или ныне покойным «Демвыбросом», одним из предков нынешней «Едросии». А вместе с тем, партия И. Хакамады и по духу и организационно является участником Либерального Интернационала.

В свете этого краткого экскурса в историю внутринациональных партийных расхождений по-другому смотрится наша отечественная история, история 19 века, прошедшего в непрерывной дискуссии и противостоянии западников и славянофилов. Начало 20-го века подарило России почти двадцать лет многопартийности, чтобы затем смениться не просто однопартийностью, а однопартийностью, внутри которой запрещены фракции, и, следовательно, запрещена политичность и демократичность. Историю КПСС еще предстоит писать и не один раз: и как историю партии, и как историю бандитской организации, и как историю государственного управления. И, конечно, особый интерес представляет новейшая партийная история России, где можно выделить, как минимум, три типа партий: партии-наследники КПСС (Демвыброс, Наш дом – Россия, нацболы, Единство, Отечество, Едроссия и др.), партии-осколки КПСС (КПРФ, ЛДПР, Аграрная, Родина и т.п.) и новые партии (Демроссия, Кедр, Август, кадеты, партия любителей пива, партия пенсионеров, партия жизни и другие эфемеры и эфемероиды).

В отличие от модели Дюверже, согласно которой избирательный режим определяет систему партий, у нас происходит нечто противоположное: как только обозначился значительный перевес одной партии, партии власти, так под сомнение сразу попала мажоритарная система и начались непрекращающиеся попытки поднять планку входа в Думу до 10%. В России стремительно формируется полуторапартийная система: одна КПСС-образная партия (Едроссия) и несколько мелких партий, своеобразный кордебалет, изображающий демократию. При этом, ни одна из этих мелких партий не будет иметь устойчивого присутствия в Думе и, в случае реальной оппозиции, будет просто не допускаться в Думу – любыми способами и средствами, в том числе вполне легальными и респектабельными.

Можно даже примерно просчитать срок существования партии-гегемона: до ближайшего капитального кризиса, сравнимого по масштабам с перестройкой и коллапсом СССР. Речь идет, по-видимому, о 20-30-летнем периоде такой гегемонии.

В России двухпартийная система эфемерным образом существовала дважды: на заре советской власти и на заре постсоветской. В 1918 году противостояние эсеров большевикам вылилось в кровавую бойню и физическое уничтожение членов партии эсеров, партии, судя по результатам выборов в Учредительное собрание, гораздо более популярной среди избирателей, чем большевистская.

Второй случай связан с противостоянием КПСС-КПРФ и партии Ельцина, называвшейся по-разному, но после 1991 года ставшей откровенно партией административной власти.

Двухпартийность была сломлена: вооруженным путем осенью 1993 года и административно-финансовыми средствами – в 1996 году.

Особенностью этого, последнего эпизода двухпартийности является тот неоспоримый факт, что обе партии родовым образом являлись прямым продолжением КПСС, только одни настроены были радикально (но почему-то называли себя демократами), а другие – консервативно. Неразличимость этих двух партий по лицам, позициям и лозунгам сыграла недобрую шутку с КПРФ – избиратель не увидел в ней реальную содержательную оппозицию и альтернативу группировке Ельцина. Отказ от двухпартийности принес весьма пиррову победу партии власти: страна стала стремительно терять демократический окрас и за десять лет (1996-2005) проделала огромный исторический путь, ведущий в тупик. Практически на всю первую половину 21-го века вход России в демократическую цивилизацию наглухо закрыт. Многие эксперты, в частности, В.В. Жириновский, придерживаются более пессимистического прогноза, полагая, что демократия и демократические ценности в нашей стране дискредитированы в глазах народа настолько сильно и глубоко, что любая попытка демократизации в будущем будет приниматься в штыки самим народом.

Очень любопытна концепция центра в России. С чисто географической точки зрения Центр (Москва и Петербург) расположен на крайнем западе страны, а политический центр – на крайнем востоке политического пейзажа и все время скользит в сторону установления восточной деспотии. Левые и правые противостояния Центру не сбалансированы с ним, зависят от него и потому от этих левых и правых по сути ничто не зависит. Левые и правые все более напоминают собой пикейные жилеты города Черноморска. Тут есть еще одна, весьма существенная разница между западной моделью демократии и нашей: там принято критиковать правительво, парламент или президента, а у нас – ругать и зубоскалить по их поводу, часто весьма остроумно.

Если в США и Великобритании мажоритарное голосование в один круг порождает двухпартийность, то у нас этот же принцип является практически единственным каналом выхода на политическую арену независимых кандидатов. Часто раздающаяся критика независимых (эта критика заключается в том, что независимые никого не представляют, только самих себя, и ни перед какой партией неответственны) несправедлива по той простой причине, что партии в России – не совсем партии, это скорее политические объединения вокруг лидеров: Жириновского, Рогозина, Черномырдина, Лимонова, Новодворской, Ельцина, Путина, Явлинского, Немцова, Хакамады и т.д. Кроме того, большинство партий не имеют никаких политических платформ и представляют свои позиции лишь в лозунгах и слоганах, что явно не придает им ответственности. Кроме того, эти же, перечисленные выше лидеры плюс многие другие, рассматривают мажоритарную систему как дополнительную подстраховку, своеобразную «соломку» для себя. В этом смысле все они не желают повторять печальный опыт своего духовного предтечи В.И. Ленина.

Эта история была бы анекдотичной, кабы не ее зловещность, перевернувшая весь ход отечественной и мировой истории. На выборах в Учредительное собрание партия большевиков набрала 120 мест и стала второй (за эсерами) партией в стране, а Ленин победил по Финляндскому военному округу. В самом конце декабря он в Смольном подписал (чуть ли не в коридоре и явно впопыхах) документ о независимости Финляндии и выходе ее из состава России, чем сам себя лишил мандата.

За неделю до Учредительного собрания (5 января 1918 года) встал мучительный вопрос: как быть? Ведь Ленин реально претендовал на пост председателя Совета Министров, лишенный же мандата, он выпадал вообще изо всех структур государственной власти и превращался в партийно-политического деятеля, всего лишь,

Выход был найден Я.М. Свердловым.

Были предприняты меры, чтобы задержать и не допустить в Учредительное собрание как можно больше депутатов от других партий. На самом Учредительном собрании Свердлов выступил с предложением повестки дня, возмутительной для всех остальных партий: он потребовал об утверждении всех, достаточно абсурдных, декретов, принятых после 25 октября. В разразившемся скандале все 120 депутатов-большевиков покинули зал – и Учредительное собрание утеряло кворум. 8 января «караул устал», Учредительное собрание было разогнано, в стране объявлен красный террор, а все последующее оказалось снежным комом диктатуры, но, разумеется, не пролетариата, а узурпаторов государственной власти в стране.

Конфликт интересов партий и ее лидеров в новейшей истории России благополучно решается выдвижением лидеров и по партийным спискам и по мажоритарным округам

Диагноз М. Дюверже «мажоритарная система в один круг голосования неизбежно рано или поздно приводит к формированию двухпартийной системы» кажется неоспоримым и убедительным на многочисленных примерах мировой политической практики. Правда, М. Дюверже оперирует большими периодами времени, недоступными для нашей тинейджерской истории. А для России этот вывод справедлив? Проведем небольшой мыслительный эксперимент: в стране устанавливаются мажоритарные однотуровые выборы на всех уровнях: от местных до президентского.

Более, чем очевидно, что на первых порах на всех выборах от губернаторских и ниже развернется ожесточенная торговля и перекупка кандидатов и их пакетов голосов, при этом партия власти без сомнения возглавит эту гонку. Со временем, однако, сформируется достойная оппозиия, способная также успешно перекупать (или отстреливать) аутсайдеров и тогда переход на двухпартийность станет неизбежным.

Думские выборы по мажоритарному принципу в один тур не будут столь однозначны: провинциальные и особенно национальные предпочтения весьма консервативны и потому повсеместная победа партии власти неочевидна. Это значит, что Дума окажется многопартийным форумом с вполне возможным преобладанием независимых. Если исключить возможность изменения избирательного законодательства и представить почти невозможное – сохранение мажоритарности в один круг на протяжении нескольких десятилетий (не менее пяти сроков выборов), то наиболее вероятным станет формирование двух коалиционных блоков: проправительственно-пропрезидентского и оппозиционного с включением независимых и представителей мелких (региональных) партий на идеологической или коммерческой основе.

Наконец, президентские выборы долгие годы будут представлены непомерно большим числом кандидатов (более 10, а, скорее, и более 20), стремящихся не столько к победе на выборах, сколько к продаже себя и своего электората либо обмена на государственные должности или привилегии. На этом уровне переход к двухпартийности, если и возможен, то только в последнюю очередь.

У нас все почти как у людей, только наоборот

Пожалуй, М. Дюверже прав, утверждая, что ситуация, подобная российской, скорее беспартийная, чем партийная. Действительно, что партийного в ЛДПР? Это – скорее политический бизнес (весьма успешный, кстати, судя по несходящейся на шее сорочке шефа этого бизнеса). Но то же самое мы можем сказать и о партхозактивной «Едроссии», которая, объединив крупных чиновников, объявила себя борцом с коррупцией, то есть с собою же. Что коммунистического осталось у истово крестящейся КПРФ? Лимонов мог назвать себя и нацболом и партией сексуальной революции – он все равно нашел бы свой электорат. Политические позиции всех «партий» в России – это позиции относительно генеральной линии президентов, при том, что самих этих линий также нет. Мы живем в эпоху реакции.

И тут следует остановиться подробней.

Когда эпоху Николая 1 характеризовали как эпоху реакции, то имели ввиду а) отход или замедление либерализации страны при Александре 1 и б) отказ от реформ и изменений, застой.

Нынешняя реакция имеет совсем иную природу.

Все (или абсолютное большинство) действия президента есть реакция (чаще всего неприлично замедленная) на события в мире и особенно – на события в стране. Тут достаточно вспомнить, что президент оказывался последним, кто реагировал на Дубровку, «Курск», Беслан, Челябинское танковое. При этом в большинство случаев это не только сильно запоздавшая реакция, реакция «второй свежести», но и совершенно неадекватная ситуации: запрет выборов губернаторов в ответ на Беслан, предложение квартиры изнасилованному солдату и т.п. Собственные, не реактивные, а активные действия президента либо невнятны, либо робки, либо просто являются пиаром (телевизионный разговор с «народом» он-лайн, неожиданные наезды с подарками и т.п.).

Относительно этой реактивной деятельности президента и его команды (правительства) существует вторая производная реакция: реакция на действия президента и правительства политических партий (точнее, лидеров этих партий), а также общественности, позицию которой в нашей стране узурпировали СМИ.

А нереактивная, активная позиция принадлежит не политикам или чиновникам: народ работает, отдыхает, выживает, оттопыривается, ворует – помаленьку или много, читает, смотрит, слушает – и все чаще пропускает мимо ушей политическую информации, все чаще бережет свой голос на выборах, все круче отворачивается от политической арены.

И эта слепота, глухота и отворачивания являются залогом того, что у нас еще нескоро возникнут предпосылки для формирования политических партий и политической ситуации.

Это очень важное теоретическое положение автора: в оппозиционной партии гораздо больше единства, чем в правящей. То, что у нас до сих пор наоборот, свидетельствует о непартийности наших партий, их инфантилизме, переходящем порой в опасный аутизм.

Идея М. Дюверже о том, что центр есть лишь интерференция правых и левых взглядов, маргинальный и потому серый коктейль чужих идеологий, нам в России кажется необычной, неприличной, абсурдной: ведь наш думский центр – это опора президента, а видеть в президенте идеологического маргинала – небезопасно, особенно теоретику. Так ведь можно и в Забайкалье загреметь, за неуплату налогов.

Напластование… Нет, у нас положительно не партии, а клубы футбольных фанатиков, где никакие напластования невозможны. Разумеется, армейские болельщики будут рьяно болеть за «Динамо», если надеются, что «Динамо» отнимет очки или хотя бы очко у «Локомотива», но это напластование – ровно на 90 минут чистого времени.

В середине 90-х Жириновский пытался заигрывать с коммунистами – ничего не вышло. СПС как продукт напластования оказался жалким и эфемерным зрелищем.

То, чего нам решительно не хватает: социальной, региональной и профессиональной определенности, окрашенности партий. Ведь даже «красный пояс», так явно бывший в первой половине 90-х, теперь окончательно распался и развалился.

Большевики в свое время набирали голоса исключительно на фабричных окраинах крупных городов, эсеры четко опирались на крестьянство, земство, разночинство и интеллигенцию и т.д. Ныне симпатии партий и к партиям весьма прихотливы по выбору. По времени досоветский период равномощен постсоветскому, но тогда политические партии сумели сформироваться и сформировать свой электорат, в наше время – и не начинали.

Любопытна картина политических ориентаций различных конфессий: господствующая РПЦ четко ориентирована на любую пропрезидентскую партию и собственно президента.

Староверы традиционно игнорируют все государственные акции, включая выборные кампании всех уровней. Некогда, сто лет тому назад, составляя примерно треть православного населения России, ныне староверы становятся все менее заметным конфессиональным спотом: многовековые гонения, включая сталинскую и хрущевскую волны епрессий, привели к истощению староверия. «Великодушное» признание староверия равночестным никонианско-обновленческой РПЦ, без покаяния за преследования и предательства своих братьев по вере ничего не дало староверию.

Ислам также в целом ориентирован на пропрезидентские власти и президента, однако особый интерес мусульманской конфессии сосредоточен на региональных и местных органах власти.

Буддизм до революции был признан второй государственной религией, наряду с никонианством и потому отличался высокой степенью верноподданичества. Теперь буддизм (Бурятия, Калмыкия, Тува) становится вполне аполитичным.

Кажется вполне естественным, что последователи иудаизма придерживаются либеральных взглядов и, вследствии этого, склонны поддерживать «Яблоко», И. Хакамаду и подобные политические силы и группировки.

Самая многочисленная конфессия – атеисты; они либо индифферентны к политике либо их интересы более или менее «размазаны» по всему партийно-политическому полю. Пожалуй, можно уловить лишь небольшой крен в сторону коммунистов, несмотря на демонстративную набожность нынешних коммунистических лидеров.

Российский феномен все-таки уникален. Партия эсеров сыграла выдающуюся роль в Февральской революции и летом 1917 года совершила реформаторский подвиг, сделав правительственными ряд своих программ, в частности, программу муниципализации (на мой взгляд, один из пунктов этой реформы имел роковое значение, гораздо более серьезное, чем последовавший за ним и во-многом дурашливый «декрет о земле»: согласно муниципальной программе эсеров городская земля была изъята из рыночного оборота). Прошел всего год – и партии эсеров просто не стало, насильственным, террористическим образом. Обреченная, согласно М. Дюверже и мировой практике. На роль консервативной, партия эсеров была физически уничтожена. Мне повезло в жизни: географию сельского хозяйства на читал последний эсер, профессор Ракитников. Он умер в конце 20-го века столетним патриархом – умер эсером и консерватором, но это – личность, а не партия.

У нас в настоящее время трехпартийность невозможна уже по тому простому обстоятельству, что нет ни одной партии, которая взяла бы на себя ответственность за ту или иную реформу: все они – либо поддерживают правительственно-президентские реформы, либо выступают против них.

Принципиальная разница между западной демократией и нашей политической действительностью заключается в том, что там политически активное население формирует политические партии и потому позиции этих партий достаточно эластичны и подвижны, а у нас партии и их лидеры сами формируют свой электорат, что приводит к их авторитарной неподвижности. Наши партии не обладают способностью дрейфовать, поэтому на политическом горизонте меняются не позиции партий, а сами партии. Архипелаг тонущих островов…

Наконец-то нашлось и наше место на политическом празднике европейской жизни: мы, подобно латинским странам, склонны к анархизму и выпендрежности, мы, подобно Австро-Венгрии и Германии черпаем ресурсы своей многопартийности в этническом и федеративном (земельном) многообразии.

Вообще, мы очень напоминаем Италию столетней давности и своей многопартийностью на грани с беспартийностью повторяем довольно печальный политический опыт этой страны, родины фашизма.

Одной из причин политической неустойчивости и неразберихи на нашем Архипелаге Тонущих Островов (АТО – сохраним эту аббревиатуру) является использование обоих избирательных режимов: однокруговой по партийным спискам (Гос.Дума, например) и двухтуровый (мэр-губернатор-президент) и однотуровый (думский) мажоритарный.

Читая М. Дюверже о многопартийности, я все время и невольно вспоминаю свой, написанный еще в 1979 г. и так до сих пор неопубликованный рассказ «Баррикада» (тогда его печатать было невозможно, а потом – бессмысленно). Описанный там крах СССР заканчивается формированием многопартийной системы: коммунисты, торгово-промышленная иудаистская партия, аграрии и православно-социалистическая партия, при этом только на второй срок, через четыре года после баррикадной революции аграрии и иудаисты, объединившись, оттесняют коммунистов на второй план, еще через четыре года коммунисты перестают быть парламентской партией и тонут в море мелких, по большей мере эфемерных партий, а в парламенте появляется новая партия, исламская, занимающая позицию тотального соглашательства и примирения. Там, в наивных фантазиях, я видел некоторую логику будущей политической игры, сейчас, в реальных политических буднях, никто этот позиционной логики не ищет и не строит.

Более того, – и этот тезис, кажется, становится рефреном моих комментариев – никаких партий у нас нет, а есть фракции. В чем принципиальное отличие партии от фракции:

Партия представляет интересы, взгляды, воззрения, идеалы определенной части вменяемой части населения (исключая, следовательно, умирающих, вновь родившихся, сумасшедших и военных), фракция внутри партии формируется не по политическим или общественным основаниям, а по личностным, подобно тому, как в улье при появлении новой матки начинает формироваться новый рой. У нас идет непрерывное роение – все теж же пчел. Поэтому мы о партиях знаем не по их политическому лицу, не по их электорату, а по лицам лидеров.

И объединение партий также носит непринципиальный характер, а происходит ради преодоления 5%-ного, 10%-ного или N%-ного барьера.

И вот что еще странно в нашей новейшей политической истории: в Европе пропорциональность с неизбежностью тормозит скатывание к двухпартийности, а у нас именно принцип пропорциональности породил своеобразную двухпартийность «полторы партии»: Едроссию и половинку на всех остальных.

Итак, благодаря Дюберже становится понятным, откуда импортирована наша парламентская система голосования – из Германии. Следовательно, мы должны, отказываясь от нее (например, от мажоритарной части выборов в один круг, чего с таким усердием добиваются Жириновский, Путин и едросы), понимать, от каких демократических ценностей отрекаемся. В данном случае мы отказываемся от права малых групп быть услышанными, мы толкаем наше раздробленное политическое поле на негласное существование, а негласная политика – это нонсенс, чреватый неприятными неожиданностями: стихийными бунтами, спонтанными беспорядками, баррикадами по любому поводу и т.п. «Умножающий эффект», характерный для пропорциональной системы, в нашей стране породит «серую политику», очевидно, адекватную нашей «серой экономике». Между прочим, «серость» – цвет советской власти, на это впрямую указывали И. Бродский и Хосе Ортега-и-Гассет. Я уже почти двадцать лет внимательно изучаю (по разным поводам) советскую прессу – уныло и тоскливо серую до изнеможения: с серым пафосом, серыми восторгами, восхищениями, угрозами, карикатурами, фельетонами и даже прогнозами погоды. «Серость» как социально-философское понятие означает массовую безликость, смешение Добра и зла, закона и беззакония, красок всей жизни. Серость – это, конечно, беспородность, и потому все нынешние разговоры о политической или бизнес элите – разговоры о породистых дворнягах. В сером мире процветает только серость. И карикатуристы с шаржистами в бессилии опускают руки: как они ни стараются, у них все равно получается не так смешно, как оно есть на самом деле.

Согласно Дюверже, «эффект умножения» может происходить как за счет выделения из старых партий новообразований, так и в следствие формирования совершенно новых партий.

Вспомним собственную историю 1987-1993 года: страна оказалась в хаосе новых партий и партиек: анархисты, монархисты, октябристы, кадеты, национал-интернационалисты, социалисты, радикалы, консерваторы, любители пива и любители воблы (которая, кстати, тогда же всплыла из дефицитного небытия). По фракционным швам пошла КПСС, позже образовалось несколько КПСС, самая экзотическая из которых – «КПРФ на платформе КПСС». На митингах раздавались бесплатно или за какие-то символические копейки газетки и газетенки, крикливые, самомнительные, беспощадные и бескомпромиссные. Помнится, я однажды не поленился и проанализировал десятки три этих газет-листовок. Назывался от текст «От всех газет попахивает «правдой»», но публиковать такой материал было негде, да и сейчас негде.

Дюверже совершенно прав, утверждая, что пропорциональная система чревата неожиданными и бурными колебаниями общественного мнения. Правительственная партия «Наш дом – Россия» потерпела позорное поражение на Думских выборах, чем ввергла Кремль, Старую площадь и Рублевское шоссе в глубокое уныние. Хорошо еще, что у нас административный ресурс мощнее любого народа. Анекдот 1996 года.

Утром пресс-секретарь докладывает президенту:

- Борис Николаевич, у меня есть для Вас две новости, одна хорошая, другая плохая, с какой начать?

- ну, начни с плохой

- Зюганов на Ваших президентских выборах набрал 69%

- …твою…! Какая же тогда хорошая?

- а Вы – 78%