Закон, право, политика, власть

В гонке мнений, обуявшей наше неспокойное общество, в бестолковой толчее непрофессиональных и деклассированных законодателей дум и законодательных собраний, правосторонников (левосторонников также), политиков и властеотправителей (властеполучателей – тем более), в хаосе и шараханье нашего государственного устройства и тотального непонимания, включающего тотальное взаимонепонимание, у меня возникло желание разобраться для себя с этими дискуссионными понятиями (дискуссионное понятие=антипонятию, поскольку назначение понятия все-таки не дискуссия, а совместная деятельность, некоторое общее дело, начинать которые необходимо «на этом берегу» и именно договорившись о своих рабочих понятиях).

Я преднамеренно выкинул из рассмотрения, буквально зашиворот, понятие государства: во-первых, оно, государство, кажется мне как понятие очень примитивным – машина она и есть машина, во-вторых, я в машинах и их устройствах не разбираюсь, а потому за неполных девять лет жизни в Америке сменил пять машин, а за шестьдесят лет жизни такие разные государственные машины как сталинский режим, Совок, США, ельциноидную и путинообразную РФ, а ведь это еще не конец, в-четвертых, ну, не люблю я государство, никакое. Это, разумеется, не означает, что я полностью отрицаю такую очевидность как государство, я только отказываюсь обсуждать это понятие.

Я не знаю, с кем и когда придется вступать в «общее дело» на ниве и поприще, где этот кортеж понятий необходим, а потому каждое из них буду обсуждать в двух, заранее оговариваемых схемах.

Первая:

Всякое понятие включает в себя триаду «происхождение-устройство-употребление (назначение)».

Вторая:

Всякое понятие имеет динамическую (роторную) составляющую и статическую (статорную). Кроме того, понятие состоит из внешнего своего проявления, экстенсионала (в роторной части как компрегентные ряды, в статорной – как денотат), внутреннего проявления – интенсионала (в роторной части – теоретическая модель, в статорной – история трансформаций) и собственно содержания (в роторной части – преходящих смыслов, в статорной – семантику).

Не уверен, что мне удастся здесь формировать понятия в достаточной полноте, но я хотя бы буду отмечать дыры, пустоты и провалы в своей понятийной работе.

И, когда рассматриваемый кортеж понятий будет построен хоть как-нибудь, останется обсудить еще четыре вопроса:

1) коренные и принципиальные отличия

2) границы, разделяющие (и потому являющиеся также границами взаимодействия) эти понятия

3) связи между понятиями

4) рамка, объединяющая все четыре рассматриваемые понятия

По крайней мере в начале пути все четыре поставленные вопроса для меня неясны и проблематичны, а потому интересны и любопытны.

Закон

Первым о законе заговорил, кажется, Солон. То, что он имел в виду, было установлениями для Афин. Подобную же работу, то есть установление законов, но для Спарты произвел Ликург.

Солон, понимая всю щекотливость своих установлений и ситуации, спровоцированной им, договорился с афинянами, чтобы они хотя бы первые десять лет ничего в этих законах не меняли, а самого себя Солон изгнал на эти десять лет из Афин, от греха подальше. В дальнейшем афиняне по поводу каждого закона проводили расследование. Они выясняли три обстоятельства:

- не противоречит ли новый закон принятым ранее

- не вреден ли новый закон

- не кроется ли за ним корысть и выгода законотворца

Если подтверждалось хотя бы одно из трех подозрений, законотворец подвергался остракизму (изгнанию), продаже в рабство или смертной казни.

Однако еще до Солона Зевс, по предложению Гермеса, установил на Земле справедливость как средства преодоления межчеловеческой вражды, неизбежной после преступления Прометея, а также исономию – равенство людей перед законом.

Надо сказать, что скромный храм богини справедливости Дике, Дикатерий, был установлен на Агоре выше Акрополя и Парфенона.

Позже Сократ, Платон и Аристотель последовательно, друг за другом, пытались установить законы как нечто незыблемое и совершенное, как то, чему люди и вещи подчиняются независимо от того, знают они эти законы или не знают.

Таким образом, мы имеем двойное толкование закона.

Один – как продукт договоренностей, так или иначе освященных внешним авторитетом, независимо от сроков договоренностей (от скрижалей Моисея «навсегда» и на все времена, до ежегодного закона о госбюджете) и характера внешнего авторитета (Бог, народ, международный опыт и т.п.).

Второй – закон существует как некая объективность, которой мы подчиняемся безусловно и безо всяких договоренностей между собой (закон всемирного тяготения существует, действует и ему подчиняются и до и после Ньютона, все без исключения).

Не следует полагать, что «естественные» законы присущи только природе: они присущи и природе человека: 99% людей не знают закона тезаврации денег, но это не мешает всем людям соблюдать его.

Закон закрепляет нечто, установленное в прошлом, для употребления и применения его в будущем. Именно поэтому договорной закон обратной силы не имеет.

Конвенциональные законы всегда апостериорны: они закрепляют и нормируют сложившееся в истории состояние дел и отношения. Например, свои законы для Афин Солон устанавливает в 594 году до Р.Х., как минимум через тысячу лет после основания города (в 13-ом веке до Р.Х., непосредственно после Троянской войны, афинский суд уже столь авторитетен, что ему поручается слушание иска Эринний к Оресту, сыну героя войны Агамемнона).

Мы живем в эпоху законодательных пародий, когда большинство законов носит априорный характер, а потому либо эти законы невыполнимы либо просто глупы. Украинская Рада в свое время голосовала курс гривны относительно дойчемарки, а российская Госдума пошла еще дальше, установив законодательно ротацию своих депутатов не менее на 2\3 в каждом созыве и запретив участвовать в Думе более двух сроков, что невыполнимо даже при мажоритарной системе, а при наличии «партийных» мест и вовсе глупо.

Закон есть и норма, и правило, и договоренность, но отличается от этого компрегентного ряда тем, что, как правило, указывает меру наказания за несоблюдение его. Он, в этом смысле, равнозначен уставу, но неравномощен: устав касается строго замкнутой группы людей или организации, ордена, общины, братии, шайки, закон стремится к социальному расширению до всеобщего. Вот почему так необходима сквозная кодификация из закона в закон, из одной системы законов в другую: местной и национальной, национальной и международной. Любой указ можно рассматривать как самовластие в сфере законодательства и на этом основании плевать на все президентские указы и приказы начальника, если они противоречат закону.

Не всякий реальный закон является денотатом закона. На большинство законов, принимаемых Думой, можно смотреть как на хулиганство – эти «законы» не вытекают ни из какой практики и опыта, ни освящены религиозными установлениями или нравственно-этическими догмами. Впрочем, не стоит ограничиваться Думой: а советские законы? а законы Российской империи?

В частности, можно ли считать законом такое установление в «Уложении о наказаниях», продержавшееся вплоть до революции: за переход из никонианства в староверие перешедший и переведший караются 10 годами каторжных работ, а обратный переход поощряется и награждается? В целом все уголовное законодательство Российской империи было настроено и заточено под никонианство (не путать с православием – к православию оно практически не имело и до сих пор не имеет никакого отношения), в результате самым законопослушным сегментом населения в стране оказались русские никониане, а все остальные иноверцы и инородцы – нарушителями законов и основными обитателями ссылок, тюрем и каторги.

Канон, завет, догма имеют природу закона. К законам могут быть отнесены и такие культурные единицы, как обычаи (нормы и традиции поведения) и нравы (нормы и традиции оценки поведения).

Семантически закон связан с началом: он возникает «испокон веков», «искони» (любопытно, что «кон» является однокоренным и началу и концу) – в самом значении закона указывается на нежелательность законодательных перемен и зудящих лихорадок законотворчества.

Можно утверждать, что исторически закон все более секуляризируется, все дальше отходит от вероисповедальческих основ, все менее Божественен и все менее закон. Это, собственно, вытеканет из более общего положения, утверждаемого Платоном: Божественна и элитна лишь абсолютная истина или идея, все последующие репродукции ее и воплощения в вещах постепенно удаляются от образца и идеала. Законы жизни, утвержденные Иисусом в Евангелиях, на протяжении двух тысячелетий искажены до неузнаваемости и своей противоположности. Христос, например, строго запрещал заглядывать в будущее, а вся современная экономика и менеджмент держится на предпринимательстве, планировании, проектировании и других способах работы с будущим.

Что же касается теории или теорий закона, то тут мне сказать просто нечего – по невежеству.

Право

Людям свойственно, по мнению социо-психологов, объяснять и оправдывать собственное поведение внешними обстоятельствами, а чужое объяснять и обвинять свойствами личности.

Для разрешения этого противоречия существует институт права. Правда, марксисты умудрились исказить даже понятие права – до неузнаваемости: «Право – возведенная в закон воля господствующего класса, содержание которой определяется материальными условиями жизни данного класса» (БСЭ). Первое недоумение, возникающее в связи с этим: так значит коммунизм как безклассовое общество еще и бесправно?

Не легче становится при понимании современного «нормативного понятия права» как «совокупности охраняемых государством норм» («Теория права и государства» под редакцией В.В.Лазарева, М.. Право и закон, 2002, стр.103): а как быть тогда с международным правом, являющимся рамочным для государственных правовых систем и как быть в ситуациях, когда право реализуется вне государства и безо всяких государственных охранений, например, «право кулака» в обыкновенной драке, моральное право, право человека на жизнь, право народов на самоопределение, прямо противоречащее любому государственному устройству?

Так что такое право: притязания людей? воля, ограниченная законом? Система юридических норм? система регуляторов отношений и возможностей? Право охватывает только социально-общественные отношения или и птица имеет право летать, а Луна вращаться вокруг Земли и отражать солнечный свет?

Ныне вновь входящий в моду философ Иван Ильин видит право сквозь призму индивидуального восприятия Бога как закона и принятия душой человеческой этого закона как своего. Ну, по Ильину, тогда уж точно и птичка Божия и всякая тварь обладает правом – на существование и поддержание тем самым миропорядка, установленного Богом. Эти права следует уважать, а не забивать бедную птичку и любую другую скотину на поедание и иное потребление.

В развернутом и внятном виде первым было сформировано римское право, легшее в основу правовых систем практически всех современных цивилизованных стран, отголоски римского права мы обнаружим даже в России, правда, очень глухие.

Ситуация, заставившая римлян буквально застолбить свое право, была связана с тем, что Римская империя втянула в свою орбиту большое число стран, либо не имеющих по своему варварству и дикости правовых норм и форм (например, германцы), либо имеющих весьма отличные от римских правовые системы и их основания (прежде всего религиозные основания), например, Иудею. Каракала, давший римское гражданство всем живущим в пределах вала Адриана, по сути распространил римское право на всю империю.

Римляне, однако, не были дураками, чего не скажешь о шумерах и наших, а потому не стали подводить под свое право нравы и обычаи, нравственные и религиозные устои различных стран и народов, они создали правовое пространство, в котором спокойно существовали ниши, никак не затрагивающие многие права и свободы людей.

В компрегентном ряду права весьма синонимичны свободам. И те и другие имеют как естественную составляющую (естественные права и абсолютная свобода), так и конвенциональную, что роднит права, свободы и закон. Нравственный императив Канта одновременно является космическим законом, если верить рассуждениям и расчетам В.Лефевра, естественным правом выбора между Добром и злом, согласно Ф.М. Достоевскому, и одновременно это свободный, непринудительный выбор и свободное, по совести подчинение закону.

Зато привилегии – во многом антоним праву, которое берется либо вменено человеку от рождения, привилегии же даются. Естественны права неотъемлемы, привилегии могут быть отобраны. Естественные права всеобщи (конвенциальные всегда избирательны), привилегии избирательны. Более того, можно утверждать, что, чем больше привилегий, тем более прав и наоборот, чем больше привилегий. Мы потому и живем в бесправном обществе и государстве, что слишком много у нас привилегий, особенно для тех, кто их и раздает. Человек, лишенный привилегий, чувствует себя свободным и правым.

Право, в отличие от свободы, так или иначе связано с идеей правильности, то есть соблюдением норм, по преимуществу вытекающих из идеи большинства. Все «левосторонние» по идее большинства неправы и требуется насилие правежа, правления, управления всех инакосторонних, «левосторонних». Правитель, правительство – субъекты устранения и исправления этих инакосторонних, составляющих меньшинство, но потому свободных. Иными словами, если демократия есть политическая система защиты прав и свобод меньшинства, то правительство и правление – балансирующее демократию средство утверждения модуса большинства. И в совокупности это образует механизм справедливости и социальной уравновешенности.

Существует огромное количество теорий права – это лишь доказывает, что право по сути не имеет истории, имеется лишь борьба за права. И как только достигается какое-нибудь право, тут же возникает новый фокус несправедливости как состояния нарушения и ущемления других прав и свобод. Мартин Лютер Кинг, добившись прав чернокожих тем самым наступил на права белого населения Америки: запрет расовой дискриминации стал означать дискриминацию белого человека.

Увы мне, денотата права, не в его ущербности и искаженности, а в более или менее чистом виде, я не видел и не знаю, поэтому вся эта понятийная работа построена исключительно на умозрении и слабо рефлексируемых чувствах.

Политика

Политика – также античное изобретение. Наиболее распространенное представление о политике заключается в том, что это – коммуникативное взаимодействие различных сил и интересов по поводу захвата или распределения власти. На политическом плацдарме, предполагается, все эти фокусы политических интересов неуничтожимы: как только дело переходит от слов к делу уничтожения, политика переходит в войну.

Имеется, однако, еще один смысл политики. «Полис» означает не только «многообразие», но и «насыпной вал», городские стены и границы. Политика в этом смысле – внутригородской порядок (отсюда police, «полиция»), те самые нравы и обычаи, которые, по Геродоту, у каждого города свои. Политика – это изначально характеристика городского своеобразия. Более или менее современное теоретическое понимание политики появилось только при Аристотеле, а практическое – еще позже, когда византийский правитель в 3-м веке до Р.Х. раскрасил трибуны ипподрома в синий и зеленый цвета и тем породил первые две политические партии: «синих» и «зеленых».

Партии и есть общественные структуры, концентрирующие независимые фокусы общественных интересов. Как только одна партия становится доминирующей (например, современная «Единая Россия», владеющая 309 из 450 местами в Думе, 69 из 78 губернаторскими местами и таким же угрожающим большинством в региональных законодательных собраниях, мэриях и в местных органах самоуправления) либо монополистской (например, КПСС), политика и политическая игра прекращаются – наступает «монолитика», стабилизация, стагнация, застой общественного развития, будущее застывает в своей одинокой неизменности и теряется смысл не только будущего и настоящего, но даже прошлого, истории, которая становится ненужной: в состоянии покоя память о движении быстро выветривается и исчезает. Так фараон Сети 1 велел перебить на Луксорском барельефе имена всех предыдущих фараонов и вырубить его имя как непосредственного сына бога Ра.

Монархия – Романовых, советская или постсоветская президентская теряет функцию внутренней политики: вся политика переходит в сферу внешних сношений, а внутри страны формируется спецнарод: потемкинские деревни при Екатерине П, «товарищи колхозники», задающие 10 вопросов товарищу Сталину, хорошо отрепетированные «граждане» в телеинтервью с Путиным. Трогательное согласие между монархом и его «спецнародом» звучит как смертный приговор для общества и общественной жизни – далее наступает гнетущая и очень скучная, тоскливая тишина согласия мертвых.

Политика уже давно стала профессиональной сферой деятельности, где производители политических продуктов (программ, проектов, идей и т.п.) и продавцы политических товаров (то есть тех же продуктов, но уже имеющих цену и выставленных на продажу), которые представлены политтехнологами, пиарщиками и СМИ, производят обмен своих товаров на твердую валюту голосов и полномочий.

Политический рынок, однако, предполагает, что имеется независимый спрос (уклоняющиеся от выборов или лишенные права выбора), способный выйти на рынок со своими политпродуктами политтоварами, вступить в конфликт и конкурентную борьбу с профессиональной кликой политиков и, более того, способный быть не только аутсайдером, но и победить в этой борьбе: ведь так называемое гражданское общество составляет лишь часть общества, а среди имеющих право голоса около половины берегут свои голоса в ожидании этих аутсайдеров. «Молчаливое большинство» есть армия имеющих голос, но уставших от чужих мнений. Эта армия ждет и надеется, что найдется выразитель именно ее мнения, а не профессионалов.

Конвертация политического капитала возможна, таким образом, в социальный и общественный капитал, а также – в исторический, культурный и, наконец, государственный капитал. И тогда мы говорим о Швейцарии как о государстве с огромным капиталом федерализма, о Швеции – как о государстве, накопившем огромный опыт нейтрализма, Норвегии – социализма, США – двухпартийности, России – угнетения собственных граждан, или – рекордно часто сменяющихся конституций (с 1917 по 1993 год в этой стране сменилось 6 конституций, в среднем, каждые 13 лет, одна контрастней другой).

Политика – явление общественной жизни, но, во-первых, не всякое общество политично, а, во-вторых, политика не институализирует собой структуры общества. Такими общественными конституциями выступают: система образования (включая воспитание, просвещение и профессиональную подготовку), система здравоохранения, социального обеспечения и социальной защиты (например, от криминальной угрозы или угроз экологического характера), структуры обмена и торговли, профессионально оформленных деятельностей и т.п.

Политика – не только самое грязное, но и самое бессмысленное занятие, если понимать политику как борьбу за власть.

Власть

Вот незадача – и власть имеет двойную природу.

В предчеловеческой стае гоминидов господствовала трехзвенная социальная структура: вождь-смец, владеющий гаремом самок и лучшими результатами охоты или собирательства, на которого постоянно покушались молодые самцы, рыскающие и грызущиеся между собой за лишнюю кость и самку. Эта социальная система имела (и имеет) отрицательный баланс воспроизводства: пополнение женскими особями превращалось в гаремный малопродуктивный тезаурус вождя, мужское пополнение по мере взросления превращалось в жертвы междуусобиц и внутристайной грызни. В тюрьмах и неволе люди быстро переходят к трехзвенной социальной структуре (т.н. тюремный социум «вор-мужик-козел»), также имеющей отрицательный баланс воспроизводства, независимо от того, однополое или двуполое это сообщество. Советский социум также был построен как трезвенная структура (вожди-народ-диссиденты\враги народа), поэтому воспроизводство здесь также было отрицательным, несмотря на высокие показатели рождаемости на восточных окраинах империи: за 50 лет советской власти население страны выросло со 150 до 200 млн. человек, но не за счет естественного прироста, а за счет захвата чужих территорий (Прибалтики, Восточной Польши, Южной Финляндии, Восточной Пруссии, Восточной части Румынии, части Венгрии (Закарпатье) и других территориальных приращений.

Спасительным для будущего человечества стал переход на т.н. бушменскую, четырехзвенную социальную структуру: в стае появился жрец, носитель новой власти, не связанной с материальным и телесным владением, но держащейся на моральном авторитете. Эта власть, власть совести, по принципу не совпадала с властью вождя: «Богу Богово, кесарю – кесарево», хотя в истории мы знаем множество примеров случаев, когда вожди претендовали на духовную и жреческую власть (например, французские короли, Петр 1, Сталин), а жрецы – на светскую (папы римские, патриарх Никон, священнослужители Госдумы).

В нормальном обществе всегда существует два фокуса власти. И даже СССР пытался наладить эту двухфокусность, но партийные жрецы, в силу своей жадности и невежества, вечно скатывались к захвату государственной власти.

Чем же принципиально отличаются эти две власти?

Государственная (светская) власть озабочена, имеет функцию понимания, прежде всего и главным образом. Она стремится понимать глубже, исходя из более широких рамок и горизонтов, чем остальное общество.

Жреческая власть озабочена установлением порядка: морального, справедливого, соответствующего этическим нормам и догматам. Именно поэтому светская власть нуждается в освящении себя духовной властью (помазание, инаугурация и другие ритуалы посвящения во власть и приобщения к харизме), духовная же власть требует признания и покровительства светской власти лишь ради собственного комфорта и безопасности, но не считает такое признание витальным для себя. Это позволяет духовной власти быть независимой и даже противостоять светской.

Духовная власть индифферентна к формам светской власти: совет старейшин или любая другая форма коллективного руководства ей также безразлична, как и форма тирании, вождя, монарха, генсека или президента.

Итак, одна власть – от силы и потому это власть, сопряженная с насилием, прежде всего с насилием понимания, другая – от веры и потому это власть, сопряженная с убеждением, требующем порядка и покорности догматам.

И обе власти – мнимые сущности, поскольку самой этой власти нет, но есть непрерывная на всю историю человечества борьба за власть:

Светская власть, как только достигнута победа, «умирает» в государстве и тем порождает ситуацию необходимости нового понимания, новой борьбы.

Духовная власть, власть веры, как только достигнута победа, вырождается в церковные установления, обряды и ритуалы, умерщвляющие и веру и порядок, восстанавливающие несправедливость иерархий и неравнозначность людей перед Богом или богами.

И, как нет власти, так нет и порядка и понимания в мире, мы наблюдаем вечную броунаду политических страстей, политической борьбы, политики – этого грязного и бессмысленного занятия.

коренные и принципиальные отличия

Нарушение прав государством, как правило, осуждается, но не наказывается. Нарушение закона человеком и осуждается и наказывается. Эта неравновесность демонстрирует не столько мощь государства, сколько его природную несправедивость. Мы все время находимся в унизительном положении оправдывающихся перед государством, несмотря на провозглашаемую презумпцию невиновности.

Вместе с тем, в общественном сознании укоренена идея презумпции виновности государства. Гражданский инфантилизм выливается в постоянные требования к государству – в митингах, петициях, протестных демонстрациях и акциях. Все это сильно смахивает на нытье и хныканье «Ма, купи игрушку, ну, купи, ну, купи игрушку».

Власть, даже самая жестокая, демонстрирует свое бессилие установить порядок и понимание – и чем меньше этого порядка и понимания, тем жестче и суровей, беспощадней власть. Политика же строится на демонстрации силы и всесилия – все понимают этот обман, но, очарованные, верят в политические прогнозы, обещания, посулы и приманки.

И нам всегда хватает нашего лукавства, чтобы позволять нас обманывать. И мы всегда незрелы, как тот виноград, на который охотится лисица.

границы, разделяющие (и потому являющиеся также границами взаимодействия) эти понятия

Рассмотрим следующую территорию:

ЗАКОН	ПРАВО
ПОЛИТИКА	ВЛАСТЬ

Закон отделен от права тем, что является ограничением прав, описанием пространства их существования и присутствия, и вследствие этого, будучи апостериорным явлением (конвенциональный закон) либо вневременной сущностью (естественный закон), выступает в качестве нормативного регулятора права, его нормативной основы и, одновременно, среды правовой реализации: право «умирает» в законе и закон категориален относительно права, если помнить об изначальном смысле понятия «категория» как «окончательный приговор».

Таким образом, граница права и закона проходит по линии омертвления права в законе.

Граница между законом и политикой весьма динамична, при этом мы наблюдаем постоянные вторжения и интервенции политики в закон. Политика – область конвенционального законотворчества, где в импрессионистической манере происходит утверждение ситуативности как вечности. Образно говоря, политика превращает конкретное, с определенным артиклем the в неопределенное и абстрактное с артиклем a. Раздел между политикой и законом проходит по разделу между абстрактным и конкретным, при этом конкретное выступает в роли постоянного и назойливого агрессора.

Менее всего закон касается власти, а власть – закона. Это всегда – точечное соприкосновение. Власть – и мы тому свидетели – всегда стремится к беззаконию, к нарушению и превышению закона, к самовластию. Власть стремится и пробует сама формировать законы, чтобы… не следовать им и нарушать их. Власть никогда не чувствует себя законопослушной, разумеется, если речь идет о государственной власти. Обнаглев, государственная власть начинает сочинять не только удобные для нее конвенциональные законы, но и естественные, что очевидно наблюдалось в сталинскую эпоху. Как и политика, власть всегда выступает агрессором относительно закона – достаточно сегодня посмотреть на действия Путина, Буша-младшего и Тони Блэра. Впрочем, духовная власть и есть власть по утверждению закона и жизни по закону, коль скоро только законосообразный порядок долговечен.

Зеркально границе и отношениям между законом и властью являются границы и отношения между политикой и правом. Образно говоря, политика купается в лохани права и одновременно стремится «выплеснуть ребенка» (то бишь, себя) из этой лохани: именно поэтому политика и смотрится как грязное, аморальное и недостойное дело.

Вместе с тем, следует признать, что политический вектор всегда направлен в сторону права и установления нового уровня справедливости, при этом речь идет не только и не столько о демагогии как искусстве придания собственным целям статуса общественных интересов, сколько о взывании и идентификации реальных проблем справедливости и ущемления прав.

Право и власть размежевываются по разломной линии узурпации и перераспределения. Власть все время стремится подменить права привилегиями либо узурпировать распределение прав, что безусловно не входит в компетенции власти. Государственная власть стремится переинтерпретировать права в льготы и привилегии, духовная власть – обратить эти права в обязанности. И нам трудно определить, что из этих двух посягательств превратнее и омерзительнее.

Наконец, границей между политикой и властью является «становящееся» и «ставшее». Гуманистический пафос политики, ее «становящееся», полное надежд и обещаний, обесчеловечивается во власти, ее институтах, установлениях, интерпретациях, неумолимостях.

связи между понятиями

Законное право, власть закона, политическая власть, законная власть, политическое право… мы проскакиваем мимо этих моделей, не задумываясь об их сути и видя в них лишь содержание, куцее и искаженное, не учитывающее двойной природы каждого из понятийных элементов и стало быть игнорируя три из четырех возможных смыслов каждой модели:

	закон	право	Политика	власть
закон	Х	Законное право	Законодатель ная политика	Законная власть
право	Правовой закон	Х	Правовая политика	Правовая власть
политика	Политический закон	Политическое право	Х	Политическая власть
власть	Власть закона	Правовая власть	Власть политики	Х

Все сорок восемь смыслов, заключенные в этой матрице, и задают возможные парные связи рассматриваемых понятий. Разнообразие тройных связок настолько велико, что не поддается ни анализу, ни интерпретации.

рамка, объединяющая все четыре рассматриваемые понятия

Формальным признаком, объединяющим все четыре понятия, является их двойственность. Содержательно все четыре являются в настоящее время атрибутами государства. Если сделать фундаментальное допущение об отмирании государства как способа, механизма, формы общественного устройства и существования, то следует признать и отмирание закона, права, политики и власти, а точнее – одной из ипостасей каждой: сохранятся только вечные, естественные законы, только естественные права и свободы, только police нравов и обычаев, только власть как Божественный порядок. И это – тот общий горизонт, который освещает нашу жизнь и делает понятным и доступным движение человечества к своим идеалам.