Советский секс

 

«Вам воду с сиропом или без? Вам без какого сиропу?» – эта одесская шуточка вспоминается, когда раньше твердо и убежденно говорили, а теперь с иронией и усмешкой говорят: «В Советском Союзе секса нет»: представляете, перед вами целая книга о том, чего не было, о советском сексе.

И, прежде, чем рассказывать теорию и практику этого дела, а также делиться личным передовым опытом, я бы хотел внести некоторую ясность, пролить свет и как-то разделить по сортам этот феномен, если не сказать глубже – парадокс – нашей советской жизни. А главное – показать, в чем особенности этого секса от мировой практики, досоветского и постсоветского секса.

 

Кардинальные особенности советского секса

 

Прежде всего, он отставал от мировых тенденций, при этом сильно отставал. Под железный занавес натекала какая-то жалкая лужица информации и опыта, но такая малая, что практически нам приходилось все придумывать самим. А потому наш секс был страшно старомоден.

Помнится, приезжал к нам французский киноактер Жерар Филипп. Из всех его фильмов мы знали, кажется, всего один, «Фанфан-Тюпьпан». Мужчины и юноши сдержанно вздыхали по поводу шикарного бюста Джины Лолобриджиды: стандарты советского кинопроизводства не допускали такой оголенности, можно даже сказать, декольтированности. По этому фильму и средневековой жизни и по этому актеру не из среднего класса мы судили о современной жизни и нравах простых капиталистических людей, по этим образцам сходили с ума все женщины и девушки страны. Однажды он приехал в Москву, был затискан и обласкан до упора, такого упоения не добивался даже Ив Монтан, хотя и по Иву Монтану было поголовное сумасшествие. И по Алену Делону. И по Морису Ришару. И по Жану-Полю Бельмондо. Наш слабый пол генетически, уже два века подряд, падок на все французское.

   Красавчик Жерар бил по мячу, открывая какой-то важный футбольный матч, кажется, финал Кубка СССР,  – и это тоже вошло в сердца наших девушек и женщин. И они даже полюбил наш отечественный футбол, правда, совсем ненадолго, пока крутили кинохронику «Новости дня» с этим эпизодом.

И потому холодным душем для них стал тот факт, что их кумир скупил в ГУМе огромную партию советского женского нижнего белья: безразмерные бюстгалтеры из огнестойкой брезентухи, лиловые и розовые панталоны с начесом, пояса для чулок из атласной мешковины, сами чулки из колючего капрона, прочие интимные причандалы и изо всей этой экзотики устроил у себя в Париже музей советского женского белья, на потеху парижанкам и всему белому свету. Такого коварства наши восторженные простушки никак не ожидали и даже слегка поохладели к своему идолу, но над тем, что же надо носить, крепко задумались…

Эта отсталость, гораздо более выраженная, чем, например, отсталость отечественной автопромышленности или эстрады (вспомните, ведь в то же время, когда еще гремел Элвис Пресли и уже гремели Биттлз, у нас пели такие стоячие памятники эстрады как Миансарова, Великанова, Кобзон, Трошин и тому подобное, когда у них уже вовсю бегали «Феррари», у нас преодолевали дороги танкообразные «Победы»), привела к тому, что наш секс, в отличие от их секса, был романтически старомоден, он смотрелся неким девятнадцатым веком, и это усиливалось тем очевидным фактом, что слова любви мы черпали из поэзии начала 19-го века, потому что в эпоху соцреализма господствовала гражданская лирика, а любовная не шла дальше призывов уехать куда-нибудь подальше, предпочтительно на Север, в крайнем случае, на Восток, словом, к чертовой матери, что подлинные сексуальные чувства остались только в тюремных песнях, а все остальное – некий постфактум бурно проведенной ночи: «А, ну, вставай, кудрявая!».

Наша любовь из школьной программы и «Трех мушкетеров» (любовь по Ремарку и Хэмингуэю казалась нам недостижимым верхом развязности и распущенности) даже нам самим казалась чем-то, что возвращает нас в старые добрые досоветские времена, о которых мы не смели мечтать. Точнее – смели, но только в рамках УК и платонических чувств. От всей предыдущей истории и культуры коммунисты разрешили пользоваться только опытом неопытных тургеневских барышень, способных скорее к самопожертвованию, чем деторождению. Да они и не рожали в нашей классической литературе, а, если и рожали, то где-то мельком и не на авансцене, внесюжетно. Ведь даже из той эпохи мы узнавали о любви и сексе гораздо больше у Мопассана, Бальзака, Франса, Золя, чем у Гончарова и Герцена.

Старомодный романтизм советского секса был очень контрастен другому его свойству, также вытекающему из его отсталости: он был жесток.

 

- Ты по што меня ударил кирпичиной по плечу?

- а я по то тебя ударил, что познакомиться хочу!

 

Впрочем, тут жестко разделялось: любовь – это красивые и нежные слова, которые кончались, как только начиналось действие. Тут уже не до слов. Эта молчаливая сосредоточенность на процессе очень напоминала классовую борьбу или конвейерное производство. «Разговорчики в строю!» -- эта шутка имела неизменный успех, если кто-то там внизу робко пытался о чем-то поговорить в ответственную минуту. Один из самых популярных и типичных анекдотов нашей эпохи:

 

Лежит жена под мужем, глядит в потолок и думает в такт мужниным стараниям: «Побелить-не побелить? Побелить-не побелить?» 

 

Разговоры разрешались только до и после акта и никак эти разговоры тематически не связывались с тем, что между ними было.

При этом, преобладала мужская жестокость. Это выражалось и в советской порнографии и в сексуальных анекдотах, где насилие и жестокость по отношению к женщине были нормой, дикой западным людям (вот откуда у них такая страсть к русским женщинам – они находят в них давно утраченную женскую покорность; вот откуда у них такое глухое непонимание русских мужчин – западные женщины боятся нас как хищных и опасных животных).

Расцвет советской порнографии пришелся на первые послевоенные годы. Стране необходимо было быстро восстанавливать людское поголовье, а порнография, как известно, –  лучшее средство для стимуляции деторождений. Поэтому власти на порнографию тогда не очень обращали внимание, хотя, разумеется, официально и не потакали ей.  

Этот контраст нежных слов и грязных дел возникал еще и от нашего сексуального невежества. Нас отделяли от сексуальных знаний – бесцельно, а потому особенно твердо, ведь это входило в пуританскую и ханжескую мораль строя. Вот характерный анекдот тех времен.

 

Первое сентября. Шестой класс. Входит учитель:

- дети, сегодня мы с вами начинаем новый предмет, сексологию. Сексология, дети, это наука о любви. Ну, о любви между мальчиками и девочками я вам говорить не буду – это вы сами, лучше меня, знаете. О любви мальчиков к мальчикам мальчики расскажут на переменке девочкам, о любви девочек к девочкам девочки расскажут мальчикам на другой переменке, а мы с вами на уроках сексологии будем говорить о Большой Любви – о любви между партией и народом.

 

О сексуальном невежестве анекдотов было мало – мы и сами не знали, насколько дремучи в этом вопросе:

 

Жена возвращается домой после посещения сексопатолога:

- ты знаешь, дорогой, оказывается, то, что мы называли с тобой оргазмом, – просто астма.

 

Жесткость и жестокость  советского секса была, однако, не односторонней. Надо, конечно, признать, что большинство советских женщин и в силу всеобщего невежества и исходя из практики, просто не знало, что такое оргазм: у Пушкина и в учебнике «Анатомия и физиология человека» ничего такого нет, а потому – откуда ж такому взяться?  У меня есть подозрение, почему это так у нас произошло, почему вообще о женском оргазме так упорно замалчивалось.

Дело в том, что коммунистические лидеры во все времена советской власти , все эти Ленины-Сталины, Троцкие, Кировы, Луначарские, Ежовы, Берии и Микояны были, при бешеном их сексуальном темпераменте, малорослы, плюгавы и слабосильны (может, отсюда и их темперамент как ответный комплекс на свою неполноценность), а потому доставить женщине удовольствие и не способны. Такие, знаете ли, кролики – осеменить множество крольчих могут, а удовлетворить – ни одну.

Однако, если женщина прорывалась к наслаждению, удержу ей уже не было:

 

Жена толкает мужа в бок:   

-Вась, а Вась…

-А? что? опять?!

-да нет, Вась, на работу пора…

-А! (бодро) На работу! На работу!

 

Был и еще один вариант этой темы, сугубо гинекологический:

 

 -Доктор, помогите, пожалуйста, я больна: меня муж не удовлетворяет.

-Ну, займитесь мастурбацией.

-Занимаюсь. Мало!

-Ну, заведите любовника.

-Завела. Мало!

-Ну, еще одного.

-Есть. Все равно не хватает!

Ну, матушка, значит, вы действительно больны.

-Вот доктор! Правильно! Дайте, пожалуйста, мне справку, что я больна, а то муж все говорит: «блядь!», «блядь!»

 

Если отсталость породила два эти несовместимые свойства советского секса, романтичность и жестокость, то тоталитарный режим породил два других его свойства – рискованность и тотальность.

Давно замечено, что риск – производная от невежества. Чем меньше человек знает будущее, умеет его предвидеть и предсказывать, тем он рискованней действует. И вся наша страна и каждый из нас в отдельности плохо представляли, куда, собственно, мы идем. Весьма туманные представления о будущем («каждому по потребностям, от каждого по способностям», «коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым», «коммунизм это есть советская власть плюс электрификация всей страны», «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» и «коммунизм – это свободный труд свободного человека»  – вот и все, что мы знали о коммунизме, если у кого есть еще хоть один лозунг, пусть бросит в меня свой комсомольский значок) привели нас всех в состояние рисковых игроков в собственную жизнь, в том числе и в сексуальную жизнь.

С другой стороны, люди становятся рисковыми, когда на них долго жать сверху тяжелой государственной машиной. Самыми отчаянными и азартными игроками являются, как известно, русские и китайцы, но именно эти два народа веками жили под тяжелейшим гнетом, еще десятилетиями – под супертяжелейшим коммунистическим гнетом.

Тут надо добавить, что сам наш советский строй добавил нам рискованности в сексе. В конце 30-х годов Сталин запрещает аборты. Странно, что в стране поголовного и обязательного атеизма вводится такой суровый закон, но он был введен: просто Сталину очень хотелось как можно скорей стать  отцом не только самой большой по территории страны, но и самой многолюдной, а ГУЛАГ со своими массовыми расстрелами и членораздельным содержанием миллионов зэков мешал этому.

Одновременно с этим законом в Баковке под Москвой строится знаменитая фабрика резино-технических изделий. Советские презервативы (43 копейки пара, после реформы 1961 года – 4 копейки) оказались самыми толстыми и одновременно самыми ненадежными в мире. Резина рвалась, протекала, а, главное, превращала секс в испытание терпеливости и мужского достоинства. Тот, кто пользовался этими «галошами», помнит, что, если в них и испытываешь оргазм, то как через подушку или толстую стену, весьма отдаленно.

Закон об абортах и производство противотанковых, но малопротивозачаточных изделий №2 превратили каждый половой акт в мучительную проблему для женщин: подзалетела или не подзалетела?

При этом, насколько оргазм был сугубо мужским делом, настолько же и аборт превратился в сугубо женскую заботу: «сама виновата, надо было предохраняться».

Подпольные частные аборты стали обращаться в частые смерти женщин, поэтому после войны аборты были легализованы, но отношение к ним, особенно со стороны врачей и медперсонала оставалось крайне негативным: любила любить – полюби и страдать.

Задача мужчин, в лучшем случае, сводилась к поискам гинеколога и оплате его услуг. Стандартная такса – 50 рублей, целая рабочая неделя. Вероятно, поэтому, помещение жен и любовниц в абортарии стали называть «в Сочи на три ночи». Стоит ли говорить, что на аборт бюллетень не полагался, да его никто и не просил.

 

На работе три подружки жалуются друг другу на плохое транспортное обслуживание в районах-новостройках:

- у нас в автобусах в Медведково такая давка: выходишь у метро, а на пальто ни одной пуговицы

- это что, у нас в Чертанове, пока доедешь до «Варшавки», лифчик оказывается застежками спереди

- эх, девки, вот я всего полгода живу в Бирюлево, уже третий аборт делаю – и не знаю, от кого.

 

Захватывающий душу риск сексуальных отношений, хождение по острию лезвия своей и чужой жизни делал сам секс суперпривлекательным в стране победившей скуки и предопределенности счастливого перевыполнения очередного пятилетнего плана.  

Тоталитаризм порождает тоталитаристкое мышление. Официально мы все тотально должны были думать о своем и нашем светлом будущем, о  б едином политдне, о борьбе за мир во всем мире, о поджигателях войны и решениях очередного пленума КПСС, а реально мы тотально только о том и думали, кого бы и как бы трахнуть. Эта сексуальная озабоченность была балансом нашему идеологическому тоталитаризму, а западным людям – им нечего было балансировать и компенсировать, вот они и думали о сексе урывками и не систематически, всего один-два раза в неделю.

 

Сержант поучает новобранцев:

-вы всегда и неустанно должны думать о боеготовности и сложной политической обстановке в мире. Вот, например, о чем вы думаете, глядя на этот кирпич? Рядовой Иванов!

-я думаю, что должен защищать строителей коммунизма и великих строек коммунизма

-молодец! Рядовой Петров!

-а я думаю, как этим кирпичом буду убивать империалистических агрессоров

-Отлично! Рядовой Сидоров!

-а я о трахе думаю

-почему?

- а я о нем всегда думаю.

 

Именно поэтому, хотя никакого секса в СССР и не было, а только он был и ничего, кроме него,  не было. Все остальное – либо вранье, либо несущественно.

 

Семейный секс

 

Помнится, в статье «К положению ирландских рабочих» Карл Маркс с ужасом писал о том, что бедные ирландские рабочие вынуждены жить целой семьей в одной комнате и потому (не писал, но подразумевал классик и первоисточник марксизма-ленинизма, ведь писать об этом в 19-ом веке было как-то не принято) это было неправильно, негигиенично и непедагогично. Эх, дорогой  уважаемый классик марксизма-ленинизма! Тебя бы в наши коммуналки и жилищные условия! Так ты бы вместо «Капитала» и «Манифеста» написал бы нечто прямо противоположное. Ведь твое «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!» в одной отдельно взятой стране превратилось, что не только пролетарии, но и крестьяне и даже прослойка оказались вынужденными объединяться по ночам под пристальные и бдительные сны собственных детей, своих Павликов Морозовых. Может, поэтому у нас выработалась привычка молчать во время акта? Чтоб детишек не будить?  А может – из-за боязни проболтать какой-нибудь очень важный госсекрет, ведь кругом враги народа, наймиты империализма и шпионы, даже среди самых родных и близких? 

Теснота коммуналок породила необычайную тесноту и простоту отношений:

 

В разгар свадьбы в спальне:

-ты кто? жених? Ну, и уйди, не мешай, ты еще успеешь!

 

В советской семье, когда два-три поколения оказываются живущими в одной комнате, когда папа с мамой пикнуть боятся, стесняясь и своих родителей и своих детей, а потому стараются сделать свое делать по возможности тихо и как можно быстрей, когда в коммунальной квартире – ни ванны, ни душа, а мыться можно только в бане, когда общий туалет вынесен вообще за пределы дома, а зимой, ночью бежать туда – не сахар, секс теряет почти всю свою прелесть и превращается в советский секс, и почти каждый советский человек, говоря «в СССР секса нет», на самом деле думает «и лучше бы его не было».

    Более или менее отрадное время для секса наступало летом: родители в конце весны обклеивали обоями или газетами дровяной склад, где уже к тому времени освобождалось три-четыре квадратных метра от дров, угля и картошки, сколачивали деревянные нары и уходили из семьи спать туда («потому что в комнате душно», объясняли они своим детям, а родителям ничего не говорили, так как те и сами догадывались и даже с удовольствием отправляли их в кущи: теперь по ночам становилось тише). Да и туалет оказывался под носом, а по ночам мухи спят и не досаждают.

И уж совсем сладкие, упоительно сладкие времена наступали во время летних отпусков и каникул: дети уезжали в пионерлагеря, дедушки с бабушками – в деревню к родне или на дачу. Раздолье! Благодать!

И все рвались в Крым или Сочи.

Это рождались мы все в больших городах: Москве, Ленинграде, Тамбове, Рузаевке, а зачинали нас в шикарных и колючих зарослях крымско-кавказской природы.

В палатах этим заниматься было нельзя: санатории были оздоровительными учреждениями, где за здоровьем следили бдительные врачи и медсестры в штатских маск-халатах, где само здоровье измерялось приростом веса, на ночь выдавалось снотворное пойло, в одиннадцать вечера наглухо запирали входные двери, и наступало мертвое царство, койки в палатах узки до горького вдовства, а количество коек, на всякий случай, было не меньше трех в каждой палате.

Поэтому мы все – дети отчаянной природы, с момента рождения, от материнской пуповины, привязаны к черноморскому побережью и стараемся вырасти как можно скорей, давимся манной кашей, лишь бы вырасти большими, крепкими, сильными и заняться сексом в Крыму, с видом на Ласточкино гнездо или гору Ай-Петри.

А интеллигенция, чтобы отличаться от рабочего класса, ехала еще на Рижское взморье, в Палангу или в Калининград, где тоже было много тенистых кустов и укромных местечек; колхозное и совхозное крестьянство по причине безденежья и паспортов, вообще никуда не ехало, а, путая трудовую вахту с сексуальной, располагалось на душных и горячих сеновалах, подминая под себя тертые кожухи и зимние долгополости.

Положительно, сексуальная сезонность в нашей стране проявлялась в гораздо большей степени, чем кулинарная. Разве что в одежде мы были более контрастны по сезонам, чем в сексе. 

Разумеется, дети знали о сексе все – и не из книжек или Интернета, а из жизни. Ведя ночную половую жизнь (мы все спали на полу, а взрослые – в койках, в больших семьях квадратные метры не позволяли всем членам семьи спать в постелях), дети пытались повторять взрослые упражнения друг с другом – во дворе за дровами, в темных коридорах коммуналок, в общественных туалетах. Конечно, их за это гнали и драли, но – про капусту, аиста и прочую дребедень нам не рассказывали. Единственная допускавшаяся ложь – покупка детей в магазине.

- ма, а почему у нас нет маленькой сестренки?

- очередь в магазине не подошла

- а какие мы по очереди?

- сто сорок шестые. Сегодня мы с папой пойдем ночью отмечаться.

То, что отмечаться в очереди надо по ночам, мы все знали и понимали: и за книгами, и за железнодорожными билетами, и за мебелью надо было отмечаться – и непременно ночью. «Так устроена жизнь, сурово, но справедливо» – по-взрослому вздыхали мы и накрывались легким летним байковым одеяльцем, а родители целовали нас в засыпающий лоб и шли на перекличку деревянных коек в дровяные сараи.  

 

Пятилетний пацан долго наблюдает в щелку, чем заняты в постели его родители, потом, отходя от двери,  говорит:  «И эти люди запрещают мне ковырять пальцем  в носу!»

 

Когда мы все (ох, не все!) разъехались из коммуналок в отдельные квартиры, положение почти не выправилось. Дело в том, что почти до конца советского света на очередь исполкому ставили только, если семья имела менее трех квадратных метров на человека, но даже и с такой голодной нормой встать на очередь было непросто. Нас, молодоженов, например, не поставили, потому что мы «самоуплотнились» (нас стало не двое, а трое на проклятых 8.99 квадратных метрах в комнате двухкомнатной квартиры): я плюнул на советскую власть и в два сезона заработал на кооперативную однушку.

В эпоху хрущевского жилищно-строительного бума жилье выдавалось из расчета 5 метров на человека. В кино мы видели радостные и счастливые лица новоселов в новых отдельных квартирах, но наша семья (8 человек, три поколения, пять человек детей) получила в 1956 году две смежные комнаты в трехкомнатной квартире, 37 квадратных метров, что, по сравнению с 19 метрами в трехкомнатной квартире барака было шикарно. Да, сказка о переселении в отдельные квартиры растянулась на долгие годы. В 60-е годы, уже сильно после Хрущева, вместо 5 метров стали давать 9 и только тогда реально перешли к расселению в отдельные квартиры.

Все, что я рассказываю про метры, которые так влияли на наш секс и сексуальное воспитание, относится к Москве. В провинции все обстояло гораздо горестней и безрадостней.  Вот небольшая, но душераздирающая история.

Молодая американка-географ получила Фулбрайтовскую премию и приехала в СССР, в Питер, изучать советский Крайний Север. Понятно, что никакой информации для своего исследования она получить не смогла, дорога ей туда была заказана, но зато Сю познакомилась с уже не очень молодым доктором филологических наук, Стасом. У них оказался общий интерес: оба были заядлые театралы. Они полюбили друг друга и решили пожениться. Ему пришлось разводиться и, как это положено, оставить своей жене жилплощадь. За аморалку и связь с иностранкой доктор филологии потерял к тому же  работу.

Скитаться по углам и квартирам было почти невозможно: никто не хотел пускать американскую шпионку, а скрыть акцент никак не удавалось. Да и платить было практически нечем. И молодые поехали в Уфу, где жили родители Стаса.

А там – двушка. А в двушке – родители Стаса, его сестра с мужем и ребенком, брат с женой в ожидании ребенка. И – никаких шансов на расселение или улучшение жилищных условий!

Несколько лет ушло на то, чтобы Сю и Стас смогли уехать в Америку, но там они так и не смогли выйти из этого шока и запоя. Я вот все думаю: как же они все-таки там трахались? Ведь три активные пары. Семейная оргия какая-то. Или установили очередь?

Прав, ох прав был великий классик антисоциалистического реализма Михаил Булгаков, говоря, что «квартирный вопрос испортил москвичей», и не только москвичей – всех советских людей. Вот, например, разводы.

Жилищный вопрос так резко изменял в худшую сторону ситуацию при разводе, что люди готовы были на прощение любой измены и подлости, лишь бы избежать принудительного и вынужденного размена жилья. Знаменитое заявление в профком «Мой муж – пьяница, бабник, пьяница, подлец, развратник, верните мне моего мужа!»  – это ведь не от того, что баба – дура, а потому, что у нее выхода иного нет. Черт с ним, пусть гуляет – лишь бы не разводился.

Наше атеистическое государство тоже почему-то не приветствовало разводы. Хотя в начале советской власти, говорят, зарегистрировать и расторгнуть брак было проще пареной репы. Тогда вообще все было проще пареной репы и, несмотря на легкость браков и разводов, процветали внебрачные связи, называвшиеся халтурой (неисповедимы пути русского языка!).

 В послевоенное время необходимо было давать объявление в «Вечерку»  о разводе. Эти маленькие объявления помещались в подвале газеты, на четвертой полосе, рядом с такими же крохотными объявлениями о защите диссертаций. 90% разводных объявлений – явно еврейские имена, более половины объявлений о защитах – те же еврейские. Отсюда любой непредвзятый человек наполнялся антисемитской скорбью и мыслями о том, что евреи уж очень хорошо обеспечены и жильем и зарплатой.

 

Судья:

- истец, объясните причину развода

- она назвала меня м-даком

-это, конечно, нехорошо, но стоит ли разводиться по такому поводу?

-тут важны обстоятельства

-а теперь поподробнее, пожалуйста   

-прихожу я с работы домой, а моя жена с каким-то мужчиной расположилась на диване, я – человек интеллигентный, разворачиваюсь и хочу уйти, а она мне: «Нет, м-дак, вернись и посмотри, как это делается!»

 

Или еще на тему о разводах:

 

Муж приходит домой:

- все, разводимся, собирай мой чемодан, я ухожу!

-куда!

- лечу на Венеру, там, говорят, за каждый половой акт мужику по червонцу платят!

Жена собирает чемодан мужу и себе.

- а ты куда собралась?

- тоже на Венеру, хочу посмотреть как ты там на 30 рублей в месяц проживешь

 

Советские измены – это вам не буржуазный адюльтер, с драмами, разводами, моральными потрясениями. Бросаться под поезд? – да мы, что, Анны Каренины?  Да если по каждому семейному случаю под поезд – так у нас паровозов на всех не хватит, я уж про Львов Толстых не говорю. Измены не то, чтобы афишировались, но считалось вполне обоснованно, что все мужики – бабники. Ну, а если все мужики – бабники, то с кем они бабничали?  Не друг с другом же! 

Измена предполагалась при любой резкой смене ситуации: поехал в командировку – пустился в поиски, в колхоз на картошку отправили – непременно надо блядануть, в дом отдыха по профпутевке поехал – ну, это само собой, это святое, жена  куда-то уехала – грех упустить шанс, да даже на работу пошел – уже достаточный повод.

В основном, это все – мимолетности: попал на чей-то день рождения, то ли ты глаз положил, то ли на тебя – и в тот же вечер все и случилось:

 

Утром:

- ты кто?

-Маруся

-сколько тебе лет?

-

-не ври – столько не живут.

 

Все эти мимолетности не прощаются – они накапливаются как аргументы в домашних скандалах. О чем бы ссора ни вышла, заканчивается она обычно взаимными обвинениями в изменах, хотя  эти измены – не повод для развода, как сам секс – не повод для знакомства.

Скрепя сердца допускались и длительные связи: жить на два дома, но с одной зарплатой,  редко, кто долго выдерживает и, по рассужденьи зрелом, возвращение в лоно семьи почти неизбежно.

В общем спокойно переносились измены с соседкой или соседом: пусть уж лучше все будет под боком и подконтрольно. 

Совсем другое дело – любовь.

Вот тут все становится на дыбы, поскольку любовь – реальная угроза семье. Тут обманутая жена сразу бежит в парикмахерскую делать прическу и в ателье индпошива перелицовывать старое платье, а обманутый муж бросает пить, бреется и одевает галстук: у каждого свои средства борьбы за крепкую и нерушимую советскую семью. Не измены, но любовь – вернейшее средство реанимации чувств и супружеского секса.  

 

Муж обращается к жене:

- слушай, Маруся, а ты за тыщу рублей отдалась бы первому встречному?

- конечно, отдалась бы!

- дочка, а ты бы отдалась?

- скорей всего, папа

- тещенька, а вы?

- само собой

- вот парадокс! Дом полон блядей, а денег – ни копейки!

 

Огромное значение в жизни измен играла солидарность, особенно мужская солидарность. Холостяков и их квартиры эксплуатировали просто беспощадно. Дело в том, что снять номер в гостинице в своем городе было невозможно: во-первых, мест в гостиницах катастрофически не хватало, а, во-вторых и в главных, при прописке в гостинице непременно нужно показывать паспорт, а в паспорте – прописка, от которой никуда не денешься, а прописывать в гостинице города жителей города запрещалось категорически. Конечно, все это обходилось, но для этого надо было быть в особых отношениях с дирекцией или администрацией гостиницы.

Женская солидарность была коварна, в отличие от бескорыстной или почти бескорыстной (бутылка – вот и вся цена помощи) мужской: выпили, хозяин отдает ключи и сообщает разные важные особенности своего жилья: «ты воду спускай дважды – с трудом все проходит. А рюмки не трогай – пей из фужеров: жена за ними пристально следит». Женская солидарность частенько заканчивалась тем, что мужик просто переманивался к себе в койку.

У друга-приятеля и даже у друга приятеля или приятеля друга можно было провести от часу до месяца, в зависимости от обстоятельств. Верхом солидарости для меня была квартира на Таганке, которую снимала одна банная компашка, шесть мужиков. Предназначалась она и соответственно оборудована была исключительно для сексуальных развлечений: из мебели на полу – огромный двуспальный матрас, из белья – несколько комплектов спального, которое сдавали в прачечную по очереди, из посуды – два бокала. Полотенца надо было брать с собой свои либо покупать по дороге в логово, услугами которого интенсивно пользовались не только те шесть арендаторов, но и их друзья. Матрас всегда находился в раскаленном состоянии и не успевал остыть за короткие часы утреннего простоя.

Мужская солидарность выражалась не только в предоставлении ключей от квартир и телефонов гинекологов.

Если жена теряла контроль над мужем и начинала обзванивать его друзей, то в одиннадцати из десяти случаев она узнавала, что тот спит у своего друга, мертвецки пьян и подойти к телефону сейчас не может: «Слушай, позвони ему завтра утром сама на работу и выясняй отношения. А меня, пожалуйста, не впутывай в ваши дела. Пусть спит».

 

Любовные приключения

 

Именно потому, что государство с такой угрюмой яростью и слепой настойчивостью насаждало культ крепкой семьи, люди, сопротивляясь этому, расшатывали свои семьи изнутри постоянными изменами и любовными приключениями, если, конечно, хватало сил. Альтернативой кобелянству в войне за разрушение семей было пьянство, способ сопротивления более доступный, но тоже не из дешевых. Пьянство даже тайно поощрялось государством, хотя, конечно, гласно шла непрерывная борьба с ним: управлять пьяными гораздо легче, чем трезвыми. Кроме того, «сегодня с нами ты не пьешь, а завтра Родине изменишь». За аморалку и разводы карали жестче, особенно партийных и чекистов, особенно при  Сталине.

Кстати, во всех служебных характеристиках было две дежурные фразы, присутствие которых считалось совершенно необходимым, но смысл которых был известен далеко не всем: «морально устойчив», что означало – в блядстве не замечен, от жены сигналов не поступало, на работе любовных скандалов не отмечено; и «устойчив в быту» – приводов в милицию за пьянство в неположенном месте и в медвытрезвитель не было, на работе и дома пьет умеренно.

Как бы прекрасна ни была характеристика, но отсутствие одной из этих магических фраз сигнализировало: этого никуда нельзя пускать, допускать, продвигать или отправлять. И наоборот, если такие фразы были, то в тело характеристики можно было вставлять, что угодно: «верный ленинец», «убежденный троцкист», «к генеральной линии равнодушен»  – в отделах кадров и райкомах читались только дежурные фразы, а все остальное было несущественно. Дело доходило до анекдотов.

Одного чудака за знание языков решили мобилизовать в Афган. Потребовали характеристику с работы, написав, что она нужна для работы за границей, но не указав из соображений секретности, что на войне. Начальница отдела кадров, люто ненавидя всех евреев и этого в частности, нарочно пропустила в характеристике фразу про моральную устойчивость: от парня только что ушла жена, оставив ему годовалого ребенка. Таким образом кадровичка думала испортить бедолаге загранку. В военкомате, естественно, парня решили не трогать. Со слезами благодарности на глазах и пышным букетом роз он примчался в родной НИИ и бросился на колени перед своей благодетельницей.

Поняв, что она совершила, кадровичка жизнь положила, чтоб выпереть с работы ненавистного жидо-масона, и тот через полтора года ушел, с гордо поднятой головой, в штатском.

Так мы о любовных приключениях.

 

Молодые супруги устанавливают правила предстоящей совместной жизни:

- у меня серьезная, секретная и тяжелая работа, я могу задержаться на сверхурочных или партсобрании, меня могут вызвать в министерство или райком, я не всегда смогу позвонить тебе или сообщить, у меня даже могут быть неожиданные командировки на один-два дня. Ты не должна волноваться, обзванивать моих друзей и морги, но вечером должны быть готовыми и горячими ты и ужин. Согласна?

- да, милый. Но у меня тоже есть одно маленькое условие: секс в моем доме начинается ровно в 21:00, а есть ты при этом или нет – твои дела.

 

Супружеская любовь и верность часто осуществлялась в особо извращенных формах:

 

- мой муж такой бабник, такой бабник: я даже не знаю, от кого у меня дети

 

Когда совок стал слегка распадаться, появились первые робкие кооперативы, ИТД (индивидуальная трудовая деятельность), молодежные КБ и другие формы предпринимательской самодеятельности, возник анекдот – индикатор морального общества бывших строителей коммунизма:

 

- что такое семейный подряд?

- это когда муж всех подряд и жена всем подряд, вот это и есть семейный подряд.

 

Служебные романы

 

Согласно советскому трудовому законодательству прямым родственникам, особенно мужу с женой, запрещалось работать вместе, тем паче – находиться в отношениях подчинения-начальствования. Это резко отличалось от ситуации первых революционных лет, когда считалось нормальным и даже обязательным продолжение классовой борьбы в семейной сфере:

 

Революционная ситуация – это когда верхи уже не могут, а низы еще хотят

 

Вероятно, поэтому в 20-е годы, чтобы не создавать революционных ситуаций, так популярен был секс по-собачьи и «раком», а, может, просто, за счет опрощения  озверения пролетарских нравов и преобладания идеологии шариковых.

При зрелом социализме власти и органы быстро смикитили, что своя рубашка ближе к телу, а без рубашки тело еще ближе, и потому люди склонны во имя сомнительных семейных и домашних ценностей тибрить и пионерить общественные и социалистические. Мужу с женой гораздо сподручней воровать вместе в одном месте, чем порознь в двух, а потому и вышел этот суровый закон о несовместимости супружеских и служебных обязанностей.

Однако… вот за что мы все так любим нас, советский народ? – за изворотливость ума и  смекалку. Для нас любой закон – не для исполнения, а для обхождения его, хоть на хромой кобыле.

А так как пропаганда постоянно внушала нам, что работа – второй дом и что общественное важнее личного, то мы находили на работе вторую жену, то есть любовницу и сначала воровали общественное, а потом уж личное, как неважное и несущественное. К тому же общественное шло по безналу и было бесхозом, поэтому воровство здесь надо понимать условно: мы ведь не ОБХСС, прости Господи.

Служебные романы в девяти из десяти случаев имели либо материальный либо карьерный смысл: киноактрисы валились (они и поныне валятся, скорее по привычке, чем ради реальных корыстей) под режиссеров, сценаристов и операторов, аспирантки – под своих научных руководителей, а, если надо, то и под весь Ученый Совет или хотя бы его кворум, спортсменки – под тренеров, подсудимые – под адвокатов, судей, прокуроров и весь конвой, колхозницы – под бригадиров, бригадирши – под председателей, председатели – под любого из центра, предместкома – под парторга, главбухи и секретарши – под директоров:

 

Директор принимает на работу новую секретаршу. Та читает служебную инструкцию и распорядок дня: 9:00 – бумаги на подпись, 10:00 – селекторное, 11:00 – чай, 12:00 – директорат, 16:00 – сексуальный час.

К четырем часам секретарша подкрашивает губки, поправляет юбку, расстегивает пуговку на блузке. Из кабинета выходит директор, в пальто, шляпе и с портфелем.

- Иван Петрович, куда же Вы? Сейчас же сексуальный час!

-   Все верно. Еду в министерство: меня там сейчас будут иметь.

 

Служебные романы разыгрывались обычно как простейшие шахматные задачки для новичков: одно-двухходовки с минимальным числом степеней свободы для черных: либо получай мат в виде увольнения, либо «служба службой, а ножки врозь». Чем выше положение служебного мужа, тем  меньше шансов скрывать служебную жены. Служебные «браки» не афишировались, но плохо скрывались. Тянулись эти браки обычно годами, постепенно переходя в скучные повести, и на них смотрели сквозь пальцы, поскольку «мужья» были людьми заслуженными и заслужившими в дополнение к своей домашней старой мымре хорошенькую и молоденькую.

 

В театре перед спектаклем:

- Саррочка, посмотри вон туда – это наш директор с женой, а вон там – его любовница, а вон тот – это наш главный инженер с супругой, а вон та – его любовница, а вот этот – наш главбух с благоверной, а вон там – его любовница, а вон, в амфитеатре видишь такая блондиночка? – это моя любовница.

В антракте пара гуляет по фойе. Сара:

- а наша-то – лучше всех!

 

Молодежные служебные романы скоропалительны, скоротечны, кончаются плохо – скандалами, личными делами на проф- и партсобраниях, разводами, увольнениями и алиментами. Будете в СССР – не спешите заводить служебный роман, сначала добейтесь положения. 

 

Киносекс

 

Когда у них шла сексуальная революция, у нас все было нормально. Это потом они поутихли, а у нас, если нет голой натуры или траха во весь экран – значит, это еще только журнал, хроника.

А в СССР фильмы про любовь – это страсти и слезы, а вовсе не секс. Посидят, поморгают, повздыхают – вот и дети в следующем кадре уже подрастают.

Чаще всего в советском кино секс осуществлялся в ходе ударной трудовой деятельности: махнул кайлом – дочка, махнул еще разок – сыночек, промахнулся – двойня.

У них поцелуй – в самом хэппи энде, и пока все титры не пройдут, не расцепишь целующихся. А у нас – в самом начале, еще перед титрами, в прологе, махнул рукой или сказал «Здравствуй, это я!»  – вот и весь секс, а потом весь фильм она тебя ждет  с войны, с работы или из командировки и все детей воспитывает, слава Богу, не твоих.

 

Нашу советскую олимпийскую чемпионку спрашивают, что ей больше всего помогло победить иностранных именитых соперниц и установить мировой рекорд:

-   перед финальным забегом мне из спорткомитета сообщили, что у меня в Кокчетаве родилась дочь.

 

Примерно так и в кино. В фильме «Москва слезам не верит» главная героиня в конце первой серии ложится спать и заводит будильник, в начале второй будильник будит ее, а в доме, ба! – дочка шестнадцатилетняя.

Киносексуальные страсти всегда разворачиваются во внешней экспрессии и глубоко внутренней сантиментальности. Это такой сильно действующий киноприем, типа пургена: партсобрание, все голосуют и аплодируют, аплодируют и голосуют. Потом – степь, порывы ветра волнуют ночные травы, ливень хлещет по зрелым хлебам, колосья призывно наливаются соком и твердеют, несутся кони (коровы, бараны, куры, мысли). Две головы во мраке и всполохах молний клонятся одна к другой. Крупно – глаза. Еще крупней – зрачки. Еще крупней, во весь кадр – мысли. У нее – о бензонасосе, у него – о бетономешалке. Пауза. Наплыв. Затемнение. Средний план. Женский ласковый голос за кадром:

- дети, ну-ка, живо!: в школу опоздаете!

И добрые руки матери.     

 

Групповуха

 

- ты какой секс предпочитаешь?

- конечно, групповой

- почему?

- всегда можно сачкануть.

 

Групповой секс – большая редкость и роскошь. Ведь для этого надо иметь генеральскую жилплощадь либо не менее генеральскую дачу, а у нас генералов, министров и народных артистов вместе взятых все-таки совсем немного, по возрасту и состоянию здоровья им уже не до группового секса, только их немногочисленным детям и были доступны эти шалости. А в коммуналках и хрущобских микролитражных квартирах – разве, что стоя плотными рядами.

Ну, и, конечно, групповые изнасилования. Сначала анекдот, а потом – серьезно:

 

Прибегает в милицию женщина:

- ой, меня только что в подворотне двенадцать мужиков изнасиловало.

- да Вы не волнуйтесь, мы их всех найдем.

- мне всех не надо, мне бы только четвертого и одиннадцатого. 

 

В СССР законы возникали странным образом. Решил Никита, чтоб у нас все было как у людей и чтоб была вместо дворников малая механизация – и всех уличных дворников уволили, оставив только придворных. А механизация… мягко говоря, не поспевала за растущими потребностями Никиты. И придумали закон о мелком хулиганстве, за которое стали давать от пяти до пятнадцати суток подметания улиц. Под мелкое хулиганство подпадали хулиганы, пьяницы, дебоширы, стиляги (это которые танцевали буги-вуги, рок-н-ролл, носили брюки дудочкой, длинные волосы, черные очки или бороды), тунеядцы (типа Иосифа Бродского, только мелкие) и т.п. Классическая ситуация мелкого хулиганства была в фильме Гайдая «приключения Шурика». И длилось это до тех пор, пока не появилась эта пресловутая алая механизация.

То же самое и с изнасилованиями.

Стране нужны были здоровенные мужики для работы на урановых рудниках, а ГУЛАГ стал совсем тощим, в сравнении со сталинским. Ну, и ввели статью за изнасилование – вплоть до ВМН. А ВМН заменяли негласно пятнадцатью годами работ на урановых рудниках. Никто, однако, не выдерживал – защита-то была тогда только в белых халатах. Вот тогда и покатилась по стране волна зверских убийств жертв насилия – чтоб не стучали, а также групповых изнасилований – на всех не укажешь, да и вообще ничего не укажешь, даже поголовье насильников.

Так закон инициировал преступления и правонарушения.

Ну, и, конечно, как всякое половое извращение и аномалия, групповой секс существовал в местах не столь отдаленных – насилие над человеческой свободой всегда приводит к насилию над человеческим телом. 

Иногда групповой секс приобретал странные, причудливые формы:

 

- подсудимый Тбилисишвили, признаете себя виновным в групповом изнасиловании?

- признаю

- группа изнасилованных, встаньте!

 

Это, разумеется, экзотика. А повседневным групповым сексом было:

 

Семеро русских собираются вместе и обсуждают, как семеро поляков собираются вместе и смотрят видеокассету, как семеро шведов собираются вместе и занимаются групповым сексом.

 

И еще одна форма группового секса, столь популярная в прошлой, досоветской истории, практически исчезла в советское время. Речь идет о свальном грехе. В стране победившего атеизма было не до ритуальных оргий.

 

Интеллигентский секс

 

Встречаются две подружки:

- ты где пропадала?

- ой, Мань, я теперь в интеллигентских кругах трахаюсь

- а как это?

- ну, представляешь, приходишь в квартиру, а там – полумрак, бра с торшером…

- а что это такое?

- ну, такие лампы, радиола играет…

- а это что такое?

- типа патефона. Бренди пьем…

- чего пьете?

- гадость такая, типа армянского коньяка. Потом берешь в руки пенис…

- а это что такое?

- ну, как наш член, только мягкий

 

Интеллигентский секс всегда с подоплекой, с отношением к народу и народной власти. Тут все непросто, с затяжными паузами и хуциевскими длиннотами, особенно если не получается. Все эти мучительные проклятые вопросы: «что делать?», «кто виноват?», «с чего начать?», «как спасти Россию?» и «у кого занять до получки?».

Интеллигентский секс бывает двух видов – охальный и диссидентский.

Интеллигент-охальник страшно ругается матом. Еще страшней ругается охальница-интеллигентка. Оба пьют водку стаканами, матерятся и очень агрессивны. Чуть что – и норовят заявить, что сейчас заедут в морду. Но не заезжают – это такая фигура речи и манера общения. Охальники любят вспоминать свое пролетарское прошлое в тринадцатом поколении и являются духовными внуками почвенников, о чем, правда, не догадываются.

  Диссиденты – хлюпики и нытики, но очень циничны, совсем как Базаров и Писарев. Они – западники. Никогда не говорят в простоте, а все с иностранными сложностями. Например, никогда не назовут плохой фильм по-человечески, а непременно на латыни: «фаллическое кино». И посылают неизвестно куда, в какую-то вагину. Самое неприятное – это когда они начинают говорить о политике или ссылаться на зарубежный опыт. Занимаясь с ними сексом, никогда не знаешь, что в результате этого намотаешь – триппер или срок.

Зато они, и охальники и диссиденты, всегда готовы и не считают секс способом  продолжения рода, уверяя, что скоро это вообще будут делать автоматы: опустил в щель 15 копеек, а дальше все будет автоматически, тебе остается только алименты платить.

 

Студенческий и молодежный секс

 

Тем не менее, я бы поостерегся утверждать, что секс в СССР – исключительно для взрослых, зрелых и престарелых. Бывают и исключения.

Вообще-то мы, советская молодежь, не для этого: «Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым». Вот, мы и возводили,  «ну, а девочки? – а девочки – потом» .

Мы были целомудренны и чисты, хотя мылись е так часто, как нынешние, а многие и вообще не мылись, чтобы быстрей повзрослеть, ведь идеал мужчины в глазах тогдашних женщин выражался короткой формулой: «свиреп, вонюч, волосат».

Юношеская гиперсексуальность  возникала после первого же удачного сексуального опыта. И тогда – только держись!

Для удержания страстей и эмоций существовали студенческие оперотряды, устраивавшие облавы и погромы в общежитиях. Пойманных за занятием сексом  с поличным или поличной беспощадно отчисляли и позорили. В этих условиях долго сдерживаемые желания вспыхивали с необычайной силой в колхозах на картошке, в агитбригадах, турпоходах, на вечеринках вне институтов и общаг, всюду, где чувствовалась воля и не чувствовался шершавый глаз  старшего брата. Как же счастлив, дважды счастлив был этот свободный секс свободных людей! Знал бы об этом Карл Маркс…

Меня всегда интересовало, кто идет в эти оперотряды, кому по душе быть полицией нравов? Ведь внешне это были вполне нормальные ребята. Но, знакомясь с ними поближе, всегда обнаруживались провалы и проблемы сексуального характера: то ранний инцест, то насилие педофила, то опасно ранний сексуальный опыт.    

И эти безудержные и безумные оргии на дачах, на верхних полках и в палатках были тем самым сексуальным воспитанием, которого нам так не хватало: мы понимали, что все дозволено, если чуть оторваться от дома и начальства. И  с этим опытом и с этими убеждениями мы вступали в брак, где стоит только жене или мужу отвернуться… Свобода для молодежи – это прежде всего сексуальная свобода.

И особенно остро чувствовали эту свободу девушки, нерастраченные, знающие, что во взрослой жизни им предстоит общаться не только с партнерами своего поколения, но, чтобы выжить и жить нормально, со старичьем, что юношам не грозило до самой глубокой старости и полной импотенции.

Молодежный секс отличается простотой нравов, что хорошо иллюстрируется такой типичной сценкой на танцплощадке:

 

- пошли отсюда

- к тебе или ко мне?

- задудь – не люблю сложных

 

Капитальным выходом из сексуальных тупиков были великие стройки коммунизма. Молодежь ехала сюда не только в надежде на работу и жилье, но и по велению сердца, а также других половых органов. Герои целины и БАМа – это, конечно же, сексуальные герои, органы которых переходили из уст в уста и через другие отверстия.

Ну, и, конечно, гиперсексуальность вызывалась хроническим безденежьем, бедностью и постоянным голодом:

 

Студент со студенткой занимаются любовью. Сил невпроворот, а жрать хочется.

-давай позавтракаем?

-нет, давай лучше еще разик

-ну, хорошо

Проходит несколько часов.

-может, пообедаем?

-давай лучше опять займемся делом

Уже вечер. Девушка идет в туалет, возвращается и видит, что парень сидит на батарее.

-ты чего?

-ужин грею

 

Мы, молодежь и подростки, были непоседливы, предприимчивы, изобретательны и никогда не попадали впросак: просаком называлось небольшое пространство между анусом и вагиной, в котором делать было нечего.  

 

Советская проституция

 

В СССР была всего одна проститутка, да и та мужского пола – проститутка Троцкий. Большинство остальных проституток – непрофессионалки, а любительницы и за свою работу денег не берут:

 

- все мужики – козлы!

- да, но ты не умеешь их доить

 

Упорным стереотипом советского мышления считалось, что за проституток платят только импотенты или иностранцы или безнадежные пьяницы, словом, лохи. А работать-то надо, квалификацию, так сказать, повышать. Вот проститутки и работали по-коммунистически, без выходных, в две смены и на одну зарплату, но не за это дело.

Нет, конечно, настоящие профессиональные проститутки у нас были – для иностранцев в отелях «Метрополь», «Интурист» и «Националь».  Кажется, у них у всех были звания и были они все двойными агентами, работая под клиентом, но на органы.

В высших кругах советской власти тоже все было как у людей: там были и эскорт-девочки и массажные и прочие лекарственные особы. В больницах и поликлиниках ЦК КПСС для престарелой и сексуально беспомощной элиты существовала особая геронтологическая служба: молодые девственницы. Со времен Кассиопеи и ее дочери Андромеды было известно, что сок, выделяемый девственной плеврой, – источник бессмертия и немеркнущей красоты. Кащей Бессмертный потому и был бессмертным, что пользовался услугами Василис Прекрасных, он ведь, по немощи и хитрости своей, девственности их не лишал. Правда, красоты это ему не добавляло. Как и нашим членам Политбюро.

Один такой оздоровительный притон был обнаружен в Центральной больнице МПС. Скандал погасить разом не удалось и он попал в «Литературку» .

Настоящих публичных домов не было, по известной причине:

 

Открыли на Тверской шикарный публичный дом. Денег вбухали, обстановку из музеев завезли, египетские двуспальные сексодромы, Валентина Толкунова песни призывные поет: «носики-курносики сопят», а клиент не идет. Ну, никак. Вызвали в райком на консультацию старую, еще дореволюционную бандершу.

- мебель широкая, мягкая?

- чистый импорт!

- шампанское?

- Коллекционное!

- белье?

- да только что из прачечной!

- девочки?

- все проверенные, выдержанные, старые большевички!..

 

Роль публичных домов исполняли дома отдыха. Ехать в дом отдыха супружеской парой было верхом неприличия, и такие пары смотрелись белыми воронами на фоне безудержного разврата окружающей среды из отдыхающих. Примерно, то же царило на курортах и в пансионатах. Стоном стонали разгоряченные койки и кусты и, конечно, никто никому ничем не платил, поскольку даже путевки были либо бесплатными либо по смешным ценам.  Официально считалось, что лечиться и отдыхать значит набирать вес, а неофициально – сбрасывать его от интенсивной бессонницы и потери жизненных соков.

Об этом как-то не очень принято говорить, но публичными домами были и пионерлагеря. И не только для старших отрядов 15-16-тилетних «пионеров». Пионерлагеря были настоящей школой секса, третьим, сексуальным семестром. Здесь дети осваивали со своими пионервожатыми азы секса и проституции.

Во всесоюзном пионерлагере «Артек», в самом углу, притулившись к Аю-Дагу незаметненько так стоял скромный пятиэтажный пансионат ЦК ВЛКСМ. Старожилы комсомольского движения приезжали сюда обычно либо со своими секретарями по оргвопросам (привычная женская доля в комсомольской иерархии власти), либо для стареющих вожаков приглашались солистки артековской самодеятельности от 12 до 17 лет, в зависимости от вкусов и возможностей комсомольской элиты. Конечно, «взвейтесь кострами, синие ночи» никто здесь не пел, а вот запрещенные битлы были очень даже в ходу, а равно и еще более запрещенные порнофильмы той эпохи: «Эммануэль», «Где-то в Америке», «Грязные танцульки» и прочие. 

Советская мораль – самая моральная мораль в мире, особенно в сексуальной сфере:

 

- слушай, она тебе дала?

- нет. А тебе?

- и мне не дала. Вот же блядь!

 

Самыми дешевыми проститутками кишели вокзалы и привокзальные площади. Здесь можно было получить за три рубля (плюс лечение за свой счет) и даже за стакан портвейна, но по такой таксе можно получить все удовольствия разом – от невинной гонореи до зловещего СПИДа. Очень распространена была на вокзалах детская проституция.

Феномен вокзальной проституции возник, кажется, на заре советской власти, когда, в условиях разрухи, поезда ходили редко, на вокзалах скапливались тучи жаждущих уехать хоть куда-нибудь, куда глаза глядят. Вокзальная проституция – верный барометр экономического состояния страны. Вспышки вокзальной проституции совпадают с самыми горестными и жалкими периодами экономики: после революции, после коллективизации, после войны и после Горбачева.

В спокойные и процветающие времена проститутки начинают виться вокруг гостиниц. В каждом советском городе, стоит только занять гостиничный номер, тебя начинают доставать по телефону с самыми идиотскими темами и разговорами, заканчивающимися, как правило, предложением встретиться и поговорить. Риск такой проституции всегда взаимен: ты рискуешь намотать на винт что угодно, она рискует попасть на коллектив или хор, как тогда говорилось. И ведь все это бесплатно, в крайнем случае, за ужин в ресторане.

  Вообще, проституция – один из вернейших индикаторов экономики, гораздо более наглядный и устойчивый, чем их пресловутые Доу-Джонсы и Икеи.

Пока Тюмень была столицей деревень, на местных девочек было лучше не смотреть, особенно, если желудок слаб. Когда же на тюменских северах развернулась нефтянка, то ночи Тюмени засветились блеском самых очаровательных и призывных глаз. И не надо никакой статистики, тем более, что она все равно врет, достаточно выйти на улицу и по виду, качеству уличных девок можно сказать, на коне или скоро слетит первый секретарь местного обкома партии.     

 

Милицейский секс

 

Когда говорят, что милиция борется с преступностью, пьянством, проституцией или еще чем-нибудь, не верьте – ни тогда, ни сейчас, ни в светлом будущем.

Однажды попав в медвытрезвитель, я имел возможность познакомиться с планом и соцобязательствами этого учреждения: план по задержанию пьяниц шел круто вверх, а соцобязательства – еще круче. Та же картина – в другом медвытрезвителе, куда я пришел просто навестить приятеля, начальника этой лавочки.

Нечто подобное можно было найти в любом отделении милиции и даже в МВД, куда я однажды залетел по делам БАМа.

Оно и понятно – сокращение пьянства, правонарушений и преступлений реально означает свертывание работы милиции, сокращение штатов, потери должностей и тому подобные неприятности. Поэтому милиция – организация самая заинтересованная в нашей небезопасности, впрочем, не только она: все так называемые силовики: КГБ и прочие, а также суды и тюрьмы очень даже заинтересованы в поддержании криминальной ситуации в подогретом и раскаленном состоянии.

В случае же с проституцией – в расплавленном.

Дело в том, что менты на борьбе с проституцией не просто делают хорошие деньги. В их практике было (сейчас не знаю) брать с задержанных проституток натурой. Менты и бригадмил, дружинники очень любили устраивать облавы и рейды на проституток – их и бить легче, и прав у них нет, потому что в СССР проституция была окончательно побеждена еще Дзержинским, а главное – натура.

В менты шла в основном лимита, тут не только честолюбие – эти отморозки о Растиньяке ничего не слышали. Их гнала из деревень и малых городов в Москву и другие большие города их половая неполноценность. Парню, пользующемуся спросом и успехом у себя в деревне или городке, в голову не придет покидать такую малину. Человек же с неустойчивой психикой и аппаратурой готов бежать куда угодно и затеряться в любой, желательно тучной толпе.

А нет более жестоких насильников, как полуимпотенты и сексуально неуверенные: для них жестокость – форма самоутверждения и эрзац мужества.

Знакомые мне проститутки никогда не жаловались на своих сутенеров, вообще-то еще тех кидал и насильников, но, словно сговорившись, кляли последними словами ментов, предпочитавших, кстати, в силу своей неполноценности ставить девушек на хор: не качеством, так количеством. 

Сексуальная неполноценность как профессиональная милицейская болезнь выражалась еще и в том, что при избиении задержанных они непременно считали необходимым заехать кованым сапогом по яйцам – так они мстили нам за свое половое ничтожество. 

 

Секс-туризм

 

Здесь явно преобладали пешие формы туризма:

- да пошел ты к такой-то матери

- да пошел ты на…

- да пошел ты в…

- да пошел ты в задницу и во все другие дырки, палки, и иные достопримечательные места.

Основной принцип советской демократии: это когда тебя посылают на… , а ты идешь, куда хочешь.

 

 И мы шли, гордые и независимые, с высоко поднятой головой. И при этом также старались иметь в виду всех: встречных, поперечных, а главное – пославших нас.

Туризм был, кроме того, активной формой поиска не приключений на свою голову, но спутников жизни. И в этом было гораздо больше смысла и толку, чем в тех же поисках на танцплощадках и в танцзалах.

Разумеется, были развитые и другие виды транспорта в секс-туризме, о чем свидетельствует классический колхозный анекдот:

 

Одному колхозу обломилась приличная премия. На общем собрании выступает председатель:

- надоть новый коровник построить…

Бабы в голос:

- тебе б, окаянному, все коровники, а у нас дети малые неухоженные – давайте строить детский сад!

Молодежь свое:

-дуры – бабы, клуб надоть строить, а то совсем разбежимся в город!

Тут встает Пахомыч:

- а давайте, граждане, на все эти сумасшедшие деньги купим!

-ты, чо, дед, сдурел?

-а давайте на все эти деньги купим фанеры и построим ероплан!

-ну, и чо? И чо мы с тем еропланом делать-то будем?

-а вот мы на все деньги купим фанеру, построим из нее ероплан и улетим отседова к едрене фене!

 

Советские сексуальные извращения

 

Встречаются две подруги:

- у меня такой любовник появился! Такой любовник появился!

- познакомь!

- да он такой извращенец!

- тогда тем более!

Познакомила. Подруга остается с новым любовником. Разделились, легли. Он и говорит:

- я здесь буду лежать, а ты на шкаф лезь.

Залезла.

- а теперь возьми туда настольную лампочку и включай и выключай ее.

Он внизу, в постели, она наверху, на шкафу, лампочку то включит, то выключит.

- а теперь, – говорит, – дверь шкафа ногой то открой, то закрой.

Она на шкафу лампочку включает и выключает, ногой дверцу шкафа то откроет, то закроет Он внизу лежит, на кровати.

- А теперь возьми лейку и поливай меня оттуда, а я зонтик открою.

Вот она лампочку включает-выключает, дверь ногой окрывает-закрывает, из лейки его проливает, а он лежит на диване и из-под зонтика спрашивает:

- правда на грозу похоже?

- правда

- а кто ж во время грозы сексом занимается?

 

С точки зрения советской морали заниматься сексом – уже извращение генеральной линии партии и растление передового отряда молодежи. Поэтому, если честно, с извращениями было плохо: ни тебе порновидео, ни аудио. Даже онанизм считался извращением, пресекался и преследовался. И любая другая поза, кроме классической позы миссионера, – извращение. Воспитанные на бесполых Павках Корчагиных и малолетних Павликах Морозовых, мы считали извращением все, что не укладывалось в понятия классовой борьбы.

Официально.

Неофициально все советские извращения с предательской точностью повторяли досоветские и постсоветские извращения.

Считалось также, что лесбийская любовь и педерастия гнездятся исключительно в Большом театре, Консерватории и ГУЛАГе. Что же касается групповых изнасилований и оргий, то…

Два приятеля, военные летчики, решили в Москве устроить налет на общежитие женской лимиты на Введенского, в Беляево. С одним из них я потом лежал в травмотологическом отделении больницы №64 – он выпрыгнул со второго этажа на кучу битого кирпича и заработал перелом обеих ног. А второго спасти не удалось. Девки его схватили, натянули на мошонку тугую резинку и насиловали до тех пор, пока мужик не помер.

Были, однако, в групповухе и свои светлые стороны – легче сачковать. А кроме того:

 

К пихотерапевту на прием приходит пациент:

- доктор, помогите. Каждую ночь – один и тот же кошмар, будто я всю ночь толкаю тяжелый состав из Ленинграда в Москву

- хорошо, больной, давайте сделаем так: Вы толкаете вагоны до Бологого, а от Бологого – я 

- спасибо, доктор

- не за что. Следующий!

- доктор, помогите: каждую ночь одно и то же – десять девушек, которых я должен удовлетворить

- давайте так: пять девушек будете удовлетворять Вы, а пять – я

- доктор, может, шесть на себя возьмете?

- не могу – мне еще вагоны от Бологого толкать.

 

Вообще, извратительными в советское время были не столько способы секса, сколько ситуации, в которых совершался этот секс: то в полупустом театре на галерке, то на лекции по международному положению, то во время открытого партсобрания, то в очереди за подписными изданиями: очереди-то дежурили по ночам, так что ничего удивительного.     

И возникали эти извращения не от пресыщения, а скорее наоборот, от остроты жизни, жажды приключений, ну, и, конечно, от крайнего неудобства и дискомфорта навязываемых советской властью условий существования.

 

Дружба и любовь народов

 

С дружбой народов все было ясно – грузин это рассказывал так: грузин берет за руку русского, русский – таджика, таджик – туркмена, туркмен – белоруса и так далее и все вместе идут бить армянина. Армянин рассказывал этот же анекдот, но только у него армянин брал русского за руку, тот таджика – и так далее, и все вместе шли бить грузина. У каждого народа была своя версия дружбы народов, и потому мы жили душа в душу, одной семьей, но у каждого свой камень за пазухой. В дружбе мы были, к стыду сегодняшнему, брезгливы. Прибалты и западные украинцы брезговали дружить с русскими, русские – с евреями, кавказцами и «чурками», особенно – с северными, а все вместе – с арабами, неграми, европейцами, американцами, китайцами и японцами. Брезговали бы и другими, да их не знали.

Не то – с любовью.

Любили мы все подряд и всех подряд: и покорных, но цепких среднеазиаток, и техничных, но порочно-равнодушных прибалтиек, и ревнивей и коварней черта кавказок, страстедышащих южанок с Украины, Черноземья и Северного Кавказа, и белобрысых волжанок, и сочных уралочек и еще более сочных сибирячек, и жеманных матершинниц-дальневосточниц, и ядрено-каленых северянок, и разбитных москвичек, и утонченных циничных ленинградок, и хохотушек-молдаванок, и даже тех, кто в затруднении, откуда это они взялись на нашу несчастную.

 

- девушка, вы откуда?

- шо?

- так вы с Украины?

- тю!

Ах, вы из Харькова!

 

 И смешанные браки были не в диковинку, никого не удивляли и не возмущали. И потому мы все чувствовали себя немножко мичуринскими гибридами, и каждый не сомневался в доброй ложке татарской крови в себе и нехотя допускал недобрую ложку еврейской. А кто его знает, что там было на самом деле?

 И это даже странно как натянутая дружба не мешала развязной любви.

Более того, в таких интернациональных, но не международных связях любопытство было даже, пожалуй, сильнее собственно сексуальных чувств.

 

Солдатский секс

 

Особенно ярко это любопытство, прежде всего, конечно, женское любопытство,  выражалось в солдатском сексе.

В наследство от уродливого капиталистического  размещения промышленности нам достался Русский Манчестер, Иваново-Вознесенск и весь огромный текстильный край от Питера до Москвы и Подмосковья: одна-две три текстильные или прядильные фабрики, вокруг – городишко на 20-40 тысяч жителей. Это уродство мы в советское время заметно усилили: вся эта промышленность была отнесена к группе Б «производство средств потребления»: никаких новшеств, зарплаты упали настолько, что мужиков просто не осталось и потому  некогда уравновешенная демографическая ситуация, а конкретно, половая структура населения оказались порушенными: в городах остались только женщины.

Так как рабочих мест для мужчин в этом крае не было, то и мужчины здесь не держались, а бежали в другие места, где были нужны мужские рабочие руки. Точно также во всяких шахтерских и рудничных городах была работа только для мужчин, поэтому женщины оттуда бежали в текстильные и иные дали, а в этих городах и поселках процветали пьянство и поножовщина.

Решалась эта проблема легко: достаточно было поднять заработок в текстильной промышленности до нормального (в 60-е несчастные ткачихи получали 55 рублей в месяц, даже нищие учителя со своей сотней смотрелись аристократами, а ведь работа на ткацкой фабрике, в жутком грохоте и аду – ох, не сахар). Но – мы легких путей не ищем. И тогда решено было решать эту проблему по-советски, чисто сексуальными способами. Около каждого такого текстильного городка поставили военный гарнизон. Для солдат – полная лафа, и женщины немного вздохнули с облегчением. Пусть и матери-одиночки (все на тех же 55 рублях в месяц), а все-таки свой гражданский долг перед природой они выполняли и половина их приплода была предуготована к призыву и выполнению своего священного долга.  

Тут еще надо понимать, как устроена наша доблестная советская армия: москвичей гнали служить в Казахстан, на Камчатку и в Кушку, как можно дальше от дома, а чурок и кавказцев – на севера и еще дальше от дома. Потому что не мама, а Родина тебе мать, мать твою!

Естественно, что в Текстильном Крае служили в основном не русские, а несчастное татаро-монгольское иго плюс дикие люди гор, горячие и необузданные жеребцы.

И прядильно-текстильные девки снопами валились после смены под эту орду. И все парки культуры и отдыха, и все лесочки и кусточки трещали по швам, свидетельствуя о доблести и непобедимости нашей советской армии.

Хотя, надо признать, не во всех войсках и частях, поддерживался морально-политический, а, главное, физический дух армии – кормешка часто была непосильно хилой и разворованной: не до баб:   

 

На маневрах экипаж танка уродуется в лесу вокруг своей машины: гусеница слетела. Тут к ним подлетает фея и спрашивает ангельским голоском:

- мальчики, что вы тут делаете?

- не видишь? – с танком трахаемся!

- а хотите по-настоящему?

- конечно!

И тут у танка слетает башня.

 

Презервативы, культурно называемые в армии гондонами, выдавались, кажется,  бесплатно – при зарплате рядового состава в три рубля на такую роскошь по четыре копейки пара не напасешься. Но пользоваться ими правильно умели немногие. Вы видели, что делают с ними шимпанзе в зоопарке? Правильно, надувают или натягивают на пальцы или рвут зубами. Наша многонациональная армия была настоящим обезьянником, и потому противозачаточный эффект часто сводился к нулю.

 

Приехала как-то на Московский кинофестиваль Брижжит Бордо, покрутилась в высшем свете, а потом говорит устроителям: «я много слышала о русских солдатах и их невероятных сексуальных возможностях и потому хотела испытать это необыкновенное приключение. Отвезли ее в Энскую воинскую, представили двум рядовым. Бордо через переводчика объяснила, что в целях безопасности и дабы не было детей, просит надеть презерватив. Солдатики кинули орлянку. Выпало на Петра, он свое дело сделал, и довольная Бриижит Бордо уехала к себе в Париж. Проходит год. Петр говорит своему приятелю. Слушай, Бог с ней, с Брижжит Бордо и ее детьми – сниму я эту дрянь…

 

Детство мое прошло сначала в военной академии в Ленинграде, а потом – в тамбовском гарнизоне. Что мог понимать семи-восьмилетний пацан в таких делах? А ведь помню эти постоянные разговоры и пересуды офицерских жен: опять какой-то солдат изнасиловал девушку. В советское время дезертиров и самострельщиков было гораздо меньше, чем насильников, крепкая была армия, здоровая, «богатыри – не вы».

Скупой армейский секс – не самое драматическое искусство соцреализма, Есть еще тюрьма и флот (торговый или военный – неважно):

 

Обычно в дальний рейс в экипаж судна включена женщина: врачом, коком или еще на какую должность. А тут – оплошали и вышли без единой. Ну, – кругом тотальная тоска и задумчивость. А один моряк – весел и беспечен. Сосед по кубрику его и спрашивает:

- ты чего такой?

- а у нас в трюме – коза

- познакомь!

- гони рупь!

Вскоре весь экипаж заметно повеселел, а тот моряк каждый день откладывал по тридцать одному рублю, потому что в экипаже было ровно тридцать два человека. А тут вдруг – тридцать! Моряк – к капитану, так, мол, и так, кто-то не заплатил.

Капитан выстроил всю команду на палубе:

-кто не заплатил вчера за козу?

После третьего грозного окрика вперед выходит замполит:

- я: у  меня с ней серьезно.

 

Старческий секс

 

Так как в советское время мужики все-таки доживали до пении, в отличие от нынешнего времени, то был и старческий секс. Именно старческий, а не старушечий, потому что старухи смолоду стеснялись этого дела и избегали его при первой попавшейся возможности, а, кроме того, пока старики занимались сексом, старухи отстаивали длиннющие службы в церквях, вымаливая и выторговывая спасение себе, своему законному шелапуту и деткам с их детками.

Старики же занимались, в основном, групповухой: собирались в бане, в пивной, в лифтерской, в сторожевой будке или еще каком укромном месте и вспоминали дикие и безобразные истории об увиденном или пережитом, сильно перевирая действительность и источая нестерпимый аммиачный аромат слабовольных мочевых пузырей (а ведь когда-то также нестерпимо они воняли немытыми концами и спермой!).

Эти рассказы, рассуждения и разговоры могут тянуться сколь угодно долго. Кроме того, они бесконечно повторяются. Но это никого не удивляет и не снижает интереса. Секс – это ведь всегда одно и то же, даже если это просто треп.   

 

Чтобы закончить это небольшое эссе, вспомним названия и строки из песен, которые переинтерпретировались в народе как сугубо сексуальные:

Лирическая венерическая – «я тобой переболею, ненаглядный мой»

Еще одна лирическая венерическая, но с проблемным уклоном – «мне нравится, что вы больны не мной, мне нравится, что я больна не вами»

Хроническая венерическая –  «если я заболею, к врачам обращаться не стану, обращусь я к друзьям, не сочтите, что это в бреду»

Трагическая импотечная – «вставай, проклятьем заклеймленный»  (у нас вообще песен с призывом встать очень много – наверно, потому что все поэты импотенты или всех импотентов тянет на стихи: «Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше!», «а, ну, вставай, кудрявая!», «Вставай, страна огромная!», «Люди мира, на минуту встаньте», «Нынче встану поутру» и так далее)

Песня злостного неплательщика алиментов – «мой адрес не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз!»