Тетушка Кассиопея

Изо всех моих тетушек она была самая чудная, хотя в нашей родне все не то, чтобы с приветом, но слегка шальные.

Как ее зовут на самом деле, теперь уже не помнит никто. Когда мне было 12 лет, я назвал ее за нашим обычным субботним столом Кассиопеей – и это пристало к ней навсегда. Дело в том, что всем некогда было читать древнегреческую мифологию, и я с упоением отдувался за всю семью и был потрясен сходством моей тетушки с Кассиопеей. Матерью Андромеды.

В свою кузину Нельку я тогда был немножко, но безумно и безнадежно влюблен. Ей было уже 14 и она только-только набралась свежего девичьего соку. Я еще не знал, что это такое, но всем своим огромным шнобелем чувствовал в ней подступающую женщину.

Обычно в таких случаях мальчиков настигает мучительная и романтическая любовь – аж до самоубийства. Слава Богу, мы продолжали драться и бороться,как с самого раннего детства: они жили в доме напротив, в нашем же дворе, и ее частенько оставляли присмотреть за мной . – знали бы взрослые, как она это делала!

Ее мать была дамским парикмахером. Она славилась на всю округу тем, что к ней лучше не садиться – то волосы спалит, то так выкрасит – хоть с плеч долой, то обрежет, как в синагоге, почти наголо. Но за собой она следила с неистовством. И выглядела не более, чем старшая сестра своей дочки.

Она была влюбчива до страсти. В нашей семье так и говорили: «как выходной, так она опять замуж выходит». Всего у нее было полтора десятка мужей, не считая пляжных, приморских и прочих романов.

И каждый раз, выходя замуж, она имела обыкновение терять паспорт, потом восстанавливала его и сменяла фамилию. Никто об этом не говорил, но все в семье знали, что паспорта она теряет не зря и каждый раз немного, на 2-3 года, меняет себе год рождения.

Все это было давным-давно. Теперь мне уже сильно за пятьдесят, я поистаскался и постарел до безобразия. Неля после трех родов располнела, хотя, наверно, еще сохранила некоторую привлекательность для определенного типа ценителей. В отличие от всех нас, тетушка Кассиопея от этой собачьей жизни – ни в одном глазу, все также молода и влюбчива.

Однажды мы сидели с ней в маленькой кофейне, где еще не разучились делать настоящий кофе: при вас его намолотят, при вас турку забьют льдом и будут доводить кофе до кипения, каждый раз снимая с огня турку со все более и более густеющей и просветляющейся пенкой.

- если б ты знал, как я устала!

Я впервые услышал от нее жалобу.

- Нелька, зараза такая, пенсию решила оформлять, нарочно, чтобы меня передо всеми опозорить.

- тетушка Кася, дорогая, все равно никто не поверит, что она моложе вас.

- понимал бы ты что в женщинах. Куда тебе, молокососу! А ведь мне на самом деле уже больше шестидесяти.

- много больше?

- нет. Немного, -- тетя Кася запнулась об собственное лукавство впервые на моей памяти – мне… мне семьдесят восемь.

- тетушка! Что угодно, но только не это!

- я тоже решила подавать на пенсию. В конце концов мне и по паспорту уже 56.

- вам не дадут пенсию!

- отчего же?

- посмотрите на себя в зеркало!

- в моей трудовой книжке шестьдесят лет трудового стажа.

- вас легче отдать под суд за возрастное мошенничество или подделку трудовой книжки, чем дать вам пенсию.

- правда?

- я бы не дал.

- ты прав. Ты тысячу раз прав, у тебя золотое сердце. А, кстати…

- что?

- ничего

- вы будете продолжать работать?

- я же сказала тебе: я устала. Я сама себе буду платить пенсию и пошли они все к черту вместе с моей Нелькой!

- тетя Кася! Вы неподражаемы! Вы будете платить себе пенсию из своей зарплаты?

- я не так глупа, как всем вам кажется. Я ни копейки, слышишь?, ни копейки из своих часовых не потратила за всю свою жизнь, за все шестьдесят лет работы дамским мастером.

Я вспомнил – тетя Кася всегда была прижимиста до скупердяйства. Она, сколько я знаю, ни разу не позволила себе потратить хоть копеечку в присутствии своего очередного мужчины.

- вы складывали все эти рублики в чулок? Так они теперь ни черта не стоят.

- дурачок! Я всегда покупала себе старинное золото, золото дореволюционной работы, с камушками, я никогда не доверяла вашим большевикам, которые, чего ни коснись, все делали дерьмовым и фальшивым. Мне знали во всех скупках золота, и я покупала золото только у тех, кто попал в трудное положение. Однажды я купила сережки всего за сто рублей! За сто! Конечно, при моей тогдашней зарплате в 68 рэ это было нелегко: я только что развелась с Борисом. Ты помнишь дядю Борю? Такая пышная шевелюра, строитель, негодяй и мерзавец. Но я заняла, где только могла и купила эти сережки у совей подруги Кати. Ты знаешь, сколько они стоят теперь?

-ну, если в баксах, думаю 200-300.

!»думаю»! тут знать надо! Мне за них год назад 12 тысяч предлагали. Там ведь настоящих почти четыре карата и сделаны они тем самым Рабиновичем, чей внук сейчас – самый богатый ювелир на Бродвее в Нью-Йорке. Он и хотел купить эту вещицу своего незабвенного дедушки. В их коллекции есть все, кроме сережек. Он у меня в ногах валялся, умоляя никому не продавать, только ему. Когда угодно, но только ему.

- и много у вас такого?

- как по-твоему, сколько можно прожить на 12 тысяч?

- я бы протянул год и ни в чем себе е отказывал бы. С вашими запросами, тетушка, вы уложитесь в два-три месяца.

- ага, дай сообразить… да, пожалуй, лет на двадцать мне моего пенсионного обеспечения хватит. Как по-твоему, я еще осилю лет двадцать?

- если больше не будете терять паспорт – непременно.