Самопознание в процессах антропогенеза и творчества (выступление на семинаре в Риге)

Когда уважаемый Игорь Волдемарович пригласил меня на этот семинар, естественно, он спросил, с чем бы хотел выступать? Я предложил две темы. Одна – «Самопознание в процессе антропогенеза», а другая – «Роль самопознания в творчестве».

- какая лучше?

- Любая. Выбирай сам.

До поезда из Москвы в Ригу я был в ситуации ученика, идущего на невыученный урок. И вот когда поезд тронулся, и мы поехали, я понял , что это одна тема, так я оказался в той же ситуации ученика, не выучившего урок, но я уже знал, что будет контрольная по геометрии, а не диктант по русскому языку. Действительно, я не знаю, что я сейчас понесу, но точно знаю, чем закончу. Поэтому я начну с того, что я точно знаю.

Писать, говорить, делать – для меня это практически одно и то же – надо таким образом, как будто это в последний раз в своей жизни и одновременно – это последние слова человечества.

Собственно, эта формулировка – интерпретация нравственного императива И. Канта. Я попробую дойти до этого же рассуждения, в конце своего выступления.

В 1996 году волею судеб и чьей-то воли я стал главным редактором тома «Эйкумена» международной энциклопедии «Магистериум». Одной из статей этой энциклопедии был текст чл.-корреспондента РАН Ю. Бородая «Теория антропогенеа». С тех пор я «заболел» этой темой, постоянно возвращаюсь к ей и, в общем, уже почти полностью построил свою теорию. Не хватало только самого первого звена. И вот сегодня, оно, кажется, будет заполнено.

Когда кому-то, я пока не буду говорить кому, понадобилось внедрить разум на этой грешной, то ему для этого понадобились существа, которые заведомо обречены на гибель, заведомо не соответствуют стандартам эволюции, которые заведомо неестественны. И таких гоменидов он нашел.

Дело в том, что это был межледниковый период, в Африке, откуда мы все родом, произошло сильное потепление, саванна и лес стали гореть, безопасность и кормовая база были потеряны, гомениды откочевали к предгорьям, поселились в пещерах, у озер и сменили пищевой рацион. Перешли в основном на рыбу, ракушки, моллюски, водоросли, что заставило их плавать, а главное, нырять.

И это ныряние привело к прямохождению: нырять надо, вытягивая все тело и ноги. Прямохождение привело к большим изменениям в физиологии, особенно у самок: у них изменился менструальный цикл и участились смертельные случаи при родах, как и сказано в Священном Писании «В муках будешь рожать». Возник дефицит самок, что привело к социальным изменениям. Образовалась гаремная организация: матерый самец, вокруг него самки с детенышами, а по краю стаи бегают и носятся голодные молодые самцы, которые находятся в постоянной борьбе за еду и самку, убивают друг друга, а главное, стараются убить отца. Археологические раскопки свидетельствуют: все или почти все мужские особи неандертальцев имели либо черепные проломы либо другие серьезные и тяжкие увечья. И это ведет, естественно, к вымиранию, поскольку внутривидовая борьба является в эволюции приемом запрещенным и это обрекает стаю или род к вымиранию. Вот эта эволюционная ситуация вымирания позволила тому, кому надо было имплонтировать, выбрать их в качестве биологического материала для воплощения себя. Он инфицировал в некоторых молодых самцов то, что мы сегодня называем аутизмом - способность видеть мир не таким, каков он есть, а таким, каким его хочется видеть.

Голод физический неутолим без еды: сколько не говори «халва», все равно во рту сладко не будет. Сексуальный же голод, оказывается для этих отщепенцев стаи, может быть удовлетворен силой воображения. С этого момента, по мнению Б. Родомана, начинается антропогенез. Ю. Бородай идет несколько дальше. Он утверждает, что они обнаружили очень важную вещь: это «кино» воображения можно «крутить» в обе стороны. Они обнаружили, что сексуальное удовлетворение необязательно связано с убийством своих братьев или отца. У них возникло чувство вины: «человек произошел от совести» - утверждает Ю. Бородай и на этом подводит итог. Совесть и сознание – почти синонимы. Человеческое сознание, неся вину за убийство отца, стало обожествлять его. Догма «не убий» стала первым моральным табу и вывела несчастных из тупикового пике внутривидовой борьбы. Но к этому следует немного добавить.

Поскольку эти отщепенцы вели достаточно уединенный образ жизни, в драках и стычках не участвовали, то были физически сильнее своих собратьев, они были лучшими охотниками, поэтому они лучше питались и за счет этого приобретали авторитет в своей стае. В троглодитской социальной трехзвенной модели появился новый персонаж:, который несет на себе нравственные правила. Они не противопоставляются вожаку: возникает так называемая бушменская социальная структура, в которой мы живем и по сей день: «вождь-жрец-воин-шут». Они заняли позицию жреца, духовного авторитета.

И, собственно, этот момент – переход на бушменскую социальную структуру – стал началом антропогенеза. Это были первые люди. Причина их появления – самопознание Бога.

И в этом мой недостававший тезис: зачем тому, кто это сделал, понадобилось это сделать?

Он сделал нас по Своему образу и подобию, открыл нам этот мир и на седьмой день Своего творения умер, совершив космически величественный суицидальный акт. Более того, Его антропогенез и был одновременно Его суицидом.

Бог – сирота по рождению и происхождению, принципиальный сирота, не знающий и не имеющий ни матери, ни отца. Антропогенез и суицид для Него в равной мере необходимы и потому составляют единый акт или процесс самопознания Себя в нас и через нас. Харизма и есть обращение на нас, на нашу ноющую предсмертием плоть, благодати творчества как самопознания. Таков, вероятно, Его проект. Он не мог не умереть и именно самоубийственным образом – кто б за Него это сделал? И нас он сотворил только потому, что решил умереть: отсюда сильный антропный принцип космогенеза – Вселенная такова, что человек присутствует в ней с неоспоримой необходимостью. Сам этот принцип включает сюда и Его самоубийство и нашу ответственность перед Ним и сотворенным Им миром. «Добро и зло во Вселенной проходит через человека» Ф. М.Достоевского – также прямое доказательство акта самоубийства Бога и передачи нам ответственности за покинутый Им мир.

И в поисках своего уже умершего, но оставившего многочисленные следы своего существования Бога мы совершили первородный грех, пытаясь сами познать Добро и зло. Моисей в поисках Его взошел на Синай и прочел скрижали, Иисус в поисках Его смертию смерть попрал, взойдя на Голгофу и вознесясь с крестом, а Магомет взлетел на белом коне на небо. Его слабые призраки и привидения чудились и видятся нами как ангелы, Он кажется нам вечным, потому что Он мертв, а смерть, в отличие от жизни, бесконечна. Тем, что Бог покончил с собою и таким образом воплотился в нас, объясняется нравственный императив Канта «Существует только один категорический императив, а именно: поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой, ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом» и становятся разрешимыми и объяснимыми мучительные вопросы Достоевского в неприсутствии Бога при вселенской несправедливости мира, в поисках Бога и диалогах с Богом многочисленных самоубийц, прежде всего, Кириллова из «Бесов». Он, уже давно умерший, живет в нас нашей совестью, не взирая на то, что мы верим или не верим в Него и Ему. Мы хотим и жаждем иметь Бога живого – хотя бы в себе, и потому хотим и жаждем верить, что Он давным-давно и бесконечно умер, спасая в нас Себя и Разум, но мы войдем в Него, непременно войдем в Него, по истине воссоединимся в Нем и с Ним и обретем Царствие Его, когда умрем сами. И совершенно неважно, как и когда мы умрем, потому что срок нашей жизни бесконечно мал в сравнении с инфинитивом смерти.

Писатель – профессия, наиболее предрасположенная к суициду. Это доказывается и статистически и работой Г. Чхартишвили «Писатель и самоубийство». Она потому и суицидальна, что писатель как бы повторяет ход Творца, творя свой виртуальный антропогенез, населяя свой вымышленный мир вымышленными людьми.

Можно выделить четыре этапа формирования писателя в процессе его самопознания:

- на первом человек описывает себя и свою жизнь (вот почему в эмиграции, например, многие становятся «писателями», публикуют свои воспоминания – у них возникает потребность самоописания в условиях острого дефицита общения и коммуникации, они боятся потерять себя);

- на втором она начинает сочинять себя и свою жизнь (совсем как в эмигрантском анекдоте: в Централ Парке в Нью-Йорке новая собачка подбегает к другим: «это я здесь – такса, а в СССР я была доберман-пинчером»)

- на третьем он начинает укрываться и прятаться за своими персонажами, которые – сам автор и есть, только зашифрованный, замаскированный и декорированный;

- наконец, собственно писатель осуществляет акт антропогенеза и выпускает в виртуальную жизнь персонажи, которые действуют, чувствуют и мыслят независимо от него, он подлинно умирает в них, в каждом произведении. Он проживает их жизни, он порождает их и умирает с ними – но это неважно. Важно, что он только тогда и становится писателем, когда умирает – в них. Он вынужден занять позицию Бога, святотатственно и отчаянно, но это чревато оказаться на краю собственной жизни. Творчество – одновременно и самоубийство и самопознание.

И потому писать, говорить, делать – для меня это практически одно и то же – надо таким образом, как будто это в последний раз в твоей жизни и одновременно – это последние слова человечества.