География для негеографов

Давно прошли времена Митрофанушки, когда презрительную усмешку вызывала сентенция: «Зачем нужна география, если есть извозчик?». Настали новые времена – и Митрофанушку можно оправдать: география перестала быть наукой, без которой можно считать себя образованным человеком. Более того, география все более перестает быть наукой, отходя в область философии, мировоззрения, искусства.

Да и само образование также меняется.

Школьное образование более не ориентируется исключительно на продолжение образования в ВУЗе – оно призвано готовить людей к практической, профессиональной деятельности. Это означает, что знания не ставятся более во главу угла. Они необходимы, но наряду с пониманием и практическими навыками деятельности. Кроме того, сам процесс образования становится процессом коммуникации, а не трансляции, интерактивным процессом, в котором имитации, игры – важнейшие средства освоения навыков и понимания.

И хотя программы по географии на вступительных экзаменах все еще требуют нелепо огромного багажа знаний, сдавать географию для поступающих в ВУЗ приходится все меньшему числу выпускников школ. И ориентировать весь школьный курс на этих редких чудаков – зачем же?

География, однако, в школе нужна – как одна из самых фундаментальных естественных и гуманитарных дисциплин.

Попробуем сформулировать цели, которые разумно поставить перед этим школьным предметом в настоящее время:

1. География формирует мировоззрение и дает научную картину мира, в этом смысле землеведение настолько же географическая наука, насколько и раздел астрономии и космогонии. Утомительное запоминание географической номенклатуры было оправдано в докомпьютерную эпоху, когда таблица умножения и решение задач в уме, стихи наизусть, исторические хронологии и запоминание рек, стран и городов служили скорее средством развития памяти, чем чему-либо другому.

2. География формирует особый, присущий только ей метод мышления – пространственный, как история учит временному методу мышления

3. Школьная география призвана приучать к любви к своей родине, прежде всего, к месту своего проживания. Любовь к родным местам – еще не патриотизм.

4. География, наука вполне языческая, помогает поэтизировать и одухотворять среду и место своего проживания, мифологизировать окружающий мир.

5. В наше «практищенское» время и время массового туризма география прививает практические навыки перемещений, навигации, поездок и путешествий: уметь не только прокладывать маршрут, но и бюджетировать время и деньги на поездку или путешествие, дать минимальный лингвистический багаж, например, расшифровывать топонимику. Она также должна научить пользоваться географическими Интернет-услугами.

А теперь попробуем «раскрыть скобки» содержания, стоящего за этими целями школьной географии.

1. Особенности географического мышления

Живущий в историческом мышлении, во-первых, считает, что изначальное – идеально и истинно, во-вторых, что культура – закрепившаяся нормами и ценностями история и история только для этого и существует, а, в третьих, он может свободно перемещаться в истории как по времени, так и по другим направлениям, по профессиональным, например, по историям отдельных стран, народов, отдельных семей и родов, по историям религий и любых деятельностей.

Географическое мышление тоже имеет свои институции и конституции, устои, так сказать.

99 процентов людей, когда пытаются объяснить дорогу, почему-то рисуют план и расположение сверху, с птичьего полета какой-нибудь вороны, то есть с такого ракурса, где ни он, ни тот, кому он объясняет, никогда и ни разу не бывал.

Но мы понимаем, потому что входим в эти 99 процентов. А человек простой и негеографический не понимает эти квадратики и линии: «магазин». «почта». «аптека», «школа», «улица Пушкина» по осевой. Он непременно спросит: а зачем у вас названия улиц по осевой написаны, ведь опасно же? И зачем вы вывески на крышах пишете?

Человек, лишенный географического мышления рисует план как Джамбул Джабаев – фронтально: сначала будет магазин справа, потом аптека слева, прямо – школа, а что дальше, отсюда не видно. Это и есть ничем неприкрытый географический идиотизм, неспособность воспарить над реальностью в эмпиреи действительности.

Еще один пример вмененного нам географического мышления.

98 процентов людей, пытаясь нарисовать пейзаж, непременно обозначат горизонт. Совершенно неважно, морской это пейзаж, горный или просто степь на лужайке. А ведь больше половины видимого нами не в интерьере помещений (я об этом вообще молчу) лишено горизонта и заслонено: деревьями, домами, машинами, толпой, камнями, заборами. Но нам непременно надо, когда мы изображаем природу, прочертить более или менее линейно горизонт, нам надо ограничить видимый нами мир до некоего замкнутого объема.

Те же, кто лишен географического мышления, просто выделяют из пейзажа существенное и значимое для них и размещают их – в вакууме и внемасштабно: вот корова, а это дерево, а это «цыточек аленькой» (для верности они еще подписывают на корове «корова», а на кроне «дерево», если не уверены, что мы в состоянии правильно понять их живопись).

Примерно пятьдесят процентов человек при вскрытии оказываются все-таки «географическими идиотами». Если между фразами «такой долгий длинный путь» или «такой длинный долгий путь» выбирается первое, а это происходит в половине случаев, то это свидетельствует о географической немоте или глухоте: время для таких людей дороже и родней пространства.

Я в свое время проводил в Горном Алтае исследование: кто что в детстве рисует. Ходил по детским садам и начальным школам, просил детские рисунки показать, большую статистику набрал. Получилось убедительно. Собственно цель исследования – верификация идеи Пиаже: человек в своей жизни переживает всю историю человечества. В Горном Алтае население смешанное. Русские дети, в которых христианство заложено практически на генном уровне, начинают рисовать пейзажи с солнышком, которое улыбается, а в 7-8 лет переходят на безличное солнце, имея в себе христианский образ безликого и невидимого Бога. Алтайцы – язычники. Они улыбающееся солнце начинают рисовать только в 7-8 лет. А до того солнце вообще не рисуют. Им даже непонятно, как такое нарисовать можно. Хотя, должен сказать, и алтайцы и вообще все малые народы Сибири и Севера – прирожденные художники, потому что не менее прирожденные охотники: и глаз меток, и рука тверда.

Можно также сказать, что географическое мышление держится на разделении всех географических объектов на аналоги, гомологи и уникумы.

Гомологи – это то, что есть везде. Николай Николаевич Баранский одну из своих лекций начинал так: «На Цейлоне все люди дышат воздухом», потом делал долгую паузу и добавлял: «но географам это неинтересно». География держится на аналогах, на том, что одно можно сравнивать с другим. А гомологами пусть занимаются Макдональдс и Билл Гейтс. Уникумы же – для краеведов и туристов: первые хвалятся тем, что у них есть такое, чего никто не видал, а вторые тем, что все-таки увидели это.

Это уже немного в шутку: настоящие географы – только в России. Все остальные – художники и дилетанты. Даже китайцы. У нас географическое мышление в язык впечатано.

В географии, как нигде, существует непреодолимая разница между естественным, природным миром и гуманитарным, техническим, искусственным.

Попробуйте использовать глагол «класть» как совершенный? Не получится – это всегда технический, искусственный, а, следовательно, несовершенный процесс. Даже когда тебя кладут в гроб и несут на кладбище, ты и несущие тебя понимают, что это еще не окончательное решение твоих проблем. А вот несовершенной формы «положить» не существует: природа в своих деяния совершенна. Поэтому положение, местоположение – понятия описывающие уже нечто свершившееся. И что тебе положено, то положено – и не тебе менять. «Ложить, ложат, положь» – это все из лексикона учеников комбайнера, людей не в своих санях и пользующихся не русским языком, а его суррогатом. География оперирует только совершенной формой, вылепленной природой, в том числе и природой человека, его языка

2. География и история: общее и различия

Остановимся еще раз на сравнении географии и истории, несколько более подробно.

История во многом является творчеством, прежде всего в том, что доставляет историку такое же наслаждение и утешение, как музыканту – сочиняемая или исполняемая им мелодия, поэту – стихи, художнику – живопись.

Вместе с тем, история – безусловный жанр литературы, как никакая другая наука. Лишь география может сравниться по занимательности с историей, да и то, разумеется, не всякая, а именно история мореплаваний, открытия и освоения неведомых земель, историческая география, а также «География» Геродота, которая давно превратилась в историю.

Географ воспитан в идеологии и мысли «Не пишу, чего не вижу, чего не вижу, не пишу». Географ, конечно, имеет право на интерпретацию, но только очевидного. Историк заранее и заведомо обречен писать только о том, что он не видит, где и когда никогда не был. Историк-очевидец называется репортером, хронистом, летописцем, кем угодно, но он не может числиться историком. В этом принципиальное различие двух старейших познавательных наук.

И все-таки – они очень похожи и родственны! Наверно, никакая другая наука, кроме этих двух, не позволяет видеть окружающий нас мир в четком расслоении на реальность и действительность. Географам вообще свойственна презрительная рассеянность к действительности, они ее порой просто не замечают. Выйдет какой-нибудь Биогеограф на некошеный июньский суходол с любимой девушкой, у которой от этих ароматов разнотравья – слезы умиления и сенной лихорадки: «Посмотри, милая, какой классический биогеоценоз, какая показательная фация, прямо из учебника покойного Адольфа Петровича Солнцева! Тут, если хорошенько копнуть, непременно должны быть глеевые почвы, на худой конец, сильно оглеенные». Так и историк, наблюдая депутатские дебаты, практически не замечает разницу в политических позициях, но – то балаганных скоморохов вспомнит, то comedia del Arte, то возникновение в античной Греции «песни козлов», трагедии.

Видение под покровом действительности чего-то реального не доступно ни Физику (он ведь не видит свои фотоны и электроны в дневном свете), ни Химику, пьющему и не замечающему как во рту усугубляется от гидроксила (ОН) его слюны сила разлитого по мензуркам спирта с той же (ОН). И на том суходоле Физик не увидит ничего единого – он будет обсуждать лишь аспекты: оптику света и цвета, может быть, дойдет до идеи гравитации, если, конечно, окажется под яблоней, но ухватить ландшафт в целом – вряд ли.

Диалог историка с географом – это всегда диалог о пространстве и времени. Пространство трехмерно, время – двухтактно (цикл и векторальный шаг), и от этого диссонанса, от того, что непонятно: это время заполнено пространством или пространство – временем?, от того, что нам никак не удается выразить одно через другое, хотя мы понимаем, что они неразрывны и – то создают из себя комбинацию ситуации, то бесконечной вечности. Как они это делают, нам все равно не дано понять, мы придумываем детские слова «вот», «вон», в равной степени описывающие и то и другое, и пространство и время. И дальше детских шалостей и представлений пока не проходим и потому смотрим на историю и географию как на детские науки, а, вообще-то, мы еще просто не доросли до них. Чем более пусто пространство, тем быстрей в нем летит время: в космическом вакууме время пролетает со скоростью света, в плотном пространстве какого-нибудь даунтауна оно тянется невыносимо долго и мучительно, оно полно событий и толчеи.

Если для историка идеальным объектом является событие, то для географа – место. Увы, географы вот уже две с половиной тысячи лет ходят на помочах и в коротких штанишках: предметной организации этой науки вокруг модели такого идеального объекта как место, но, впрочем, и любого другого идеального объекта, в географии нет. Хотя самих идеальных объектов, в отличие от физики или химии, в географии – во множестве.

3. Географические понятия и понятийные различия

Место (топ, локус, ситуация) должно быть редукцией некоторого пятна на местности, и поэтому важно понять, что и от чего редуцируется и абстрагируется (возводится в меру неопределенности):

Координатная определенность замещается пространственной неопределенностью типа «где-то», «тут», «там», «вот» или «здесь».

В «месте» исчезает вся мозаичная и пестрая морфология присутствия людей и остается только само присутствие, подобное тому, которое наблюдается в любом натюрморте.

От соседей и соседних мест остается идея соседства.

От связей остается абстракция связности.

От отношений – относительность и сравнимость, сопоставимость, например, уникальность, аналогичность или гомологичность места.

От людей – населенность (людность, безлюдность).

От любой деятельности – активность (бойкость, тихость, мертвость).

От наполнения и наполненности – освоенность (или неосвоенность).

От размеров – масштабность.

От всех значений – духовность или бездуховность места.

Как нам представляется, ближе всех к построению идеального объекта места в географии подошел А. Вебер в своей теории размещения (теория штандортов). Если бы он смог «отвязаться» от сферы производства и рассматривал бы размещение как таковое, он, скорее всего, вышел бы к необходимости поиска и создания места как идеального объекта.

Конечно, в еще более абстрактной (а потому уже почти тавтологичной) форме можно сказать, что объект географии есть то, субъектом чему есть географ (если б еще знать, что такое «географ»!).

Географическая действительность относительно идеального объекта «место» разворачивается по таким интеллектуальным процессам, как:

Описание

Изучение и исследование

Проектирование

Экспериментирование

Конструирование

Развитие

Захоронение (мемориализация)

В оболочках этих географических действий и деятельностей идеальный объект «место», теперь уже «географическое место», онтологически и логически закрепленное в практике, возвращается в реальность, в реальную жизнь и реальную географическую среду, чтобы стать поводом для нового шага географического познания. Круг, необходимый для любого идеального объекта (из реальности через действительность опять к реальности), замыкается и ничего, вроде бы, не происходит и не искажается, кроме стоящего перед реальностью географа, проделавшего этот круг и тем готового к принятию географического решения относительно данного места.

Гений места, совесть места, проклятые места

“Гений места” за счет собственного обитания обеспечивает обитаемость данного места. Более того, он – носитель и проводник обета людям данного места, того, что М. Хайдеггер называл Gegnet, es gibt, данность, дано. Данность, по Хайдеггеру, представлена вовсе не ресурсами (то, что плохо лежит, то есть удобно расположено) или условиями жизнедеятельности (“естественными производительными силами”, как совсем еще недавно писалось и говорилось). “Данность” представляет собой герменевтический круг понимаемого и осваиваемого мира, выйти за который невозможно, но который можно бесконечно глубоко понимать и осваивать. Данность места определяет не только и не столько границы этой местности, сколько ее содержание, впечатываемые человеческим пониманием и деятельностью следы истории. Данность представляет собой своеобразную символическую действительность места, запечатленность места, его достопримечательность и одухотворенность.

“Гений места”, постоянно интерпретируясь в месте, тем самым проявляется и закрепляется в культуре: местная культура выступает с одной стороны как образцы духовных интерпретаций, с другой – как социальные нормы (“нравы и обычаи”, по выражению Геродота).

“Гений места”, будь то город или местность (“topos” по-гречески, “cite” по латыни – “город, место, ситуация”), -- не просто порождающий фактор, это – регионобразующий или градообразующий фактор, то есть фактор формирования образа, некоей духовной проекции места, его одухотворения. “Гений места” – своеобразная совесть места, указующая не столько на то, что можно здесь делать, сколько предостерегающая от этически невозможных действий. В этом смысле “гений места” отличается от “совести места”, взыскующей о Добре, и несет на себе также онтологию и имя места. “Совесть места” в свое время не допустила реализации проекта затопления Куликова поля под водохранилище гидроэлектростанции.

Идея одухотворения места присуща и язычеству и тотемным примитивным культам, и христианству, и иудаизму, и исламу, и особенно восточным религиям и мировоззренческим системам (буддизм, синтоизм, дзен, конфуцианство) – в разных формах и проявлениях, но с одним и тем же неизменным смыслом. Духовные покровители, патроны, отцы, святые – все они обеспечивают духовный диалог, связь между людьми и той духовной силой, которая признается в этом месте за Бога.

Во многих культурах границу города отмечали так: ставили по периметру храма лучших лучников и по тем точкам, куда падали стрелы, возводили городские стены, чтобы храм был недоступен для вражеских стрел. Сказка о Царевне-лягушке присутствует в фольклоре многих народов.

Первосвященник Малхиседек еще во времена Авраама устанавливает на скале, служившей языческим жертвенником, первую скинию, а место Салем начинает называться Иерусалимом (“Город Бога”). Позже на этой скале сооружаются последовательно Храм Соломона, Храм Ирода Великого, мусульманская святыня Эль Кобре (с этого места конь вознес Магомета на небо, где Аллах дал пророку Коран). “Гений места” Иерусалима и всего этого региона несомненен – здесь зародились все три мировые религии, здесь человечество получило свои важнейшие заветы, здесь ему было дано. По сути, нам, вероятно, никогда не удастся узнать, как и когда возник “гений места” Иерусалима и Иудеи, но ясно, что он будет сопровождать это место и после его гибели (Иерусалим, кстати, погибал два раза, Тит Флавий даже пропахал плугом город, что означало, по римским понятиям и верованиям, конец городской истории, но то, что оказалось справедливо для Карфагена, не смогло преодолеть силы Иерусалимского “гения места”).

Во многих случаях “гений места” хранится в топонимах – от сакральных (Партенид, Афины, Тринидад и т.п.) до бытовых (Варшава, Игарка и т.п.) или героических (Париж, Рим, Александрия и т.п.). Правда, за многими топонимами не стоит ничего, кроме тщеславия и других человеческих слабостей. Таковы топонимы Санкт-Петербург (уж если апостол Андрей признан патроном России, то почему новая столица должна называться не в его честь, а в честь брата Андрея – апостола Петра?) и все Петропавловски, возникшие с досады на собственную мать с ее Екатеринбургом, Екатеринславом, Екатериндаром и прочими.

Прямой противоположностью осиянных “гением места” являются табуированные места, где запрещена полностью или в значительной степени всякая человеческая деятельность или даже его присутствие. Чаще всего – это места захоронений предков, очаги катастроф и грехов. Одно из наиболее известных табуированных мест – Десятиградие в устье Иордана, от Авраамовых времен до наших дней смердящее серой и газами, вошедшее в разные языки и культуры как символ грехопадения (Содом).

Табуированные места также хранятся в топонимах, например, “Самотлор” – “Мертвая вода”, “Нерюнгри” – “Место смерти зверя” и т.д.

Места совести – места покаяния, метанойи. Катарсис, ремиссия, очищение – вот основные духовные функции этих мест. Уникальным в этом отношении является поле Армагеддон. Реальная битва Иисуса Навина с филистимлянами и апокалипсическая “последняя битва” Добра и зла делают это место одновременно существующим в реальном историческом мире и в виртуальном мире грядущего. Эта двойственность позволяет видному современному талмудисту Адину Штайнзальцу утверждать, что битва при Армагеддоне не прекращается и проходит через каждого человека, ответственного и за себя и за весь мир в победе Добра или зла каждую настоящую секунду существования.

Богом забытые места

Разумеется, далеко не все города и веси одухотворены.

В монотонной структуре абсолютного большинства американских городов независимо от их размеров и функций – даунтаун, мотор-сити, шопинг-центр, чайнатаун, оздоровительный комплекс, малоэтажная селитьба (и в каждом городе – одна и та же инфраструктура, складывающаяся из сетевых бизнесов: Макдональдс и прочие fast food, бензозаправки, авторемонт и торговля автомобилями, торговые плазы сетевых магазинов-монстров, придорожные мотели и отели, банки, аэродромы с аэропортами, церкви протестантских конфессий, прачечные), все это пронизано иерархированной дорожно-уличной сетью, а церкви, независимо от рода конфессии, выполняют социальные клубно-семейные функции и не несут на себе печати и отголоска святости и гениальности места.

Здесь нет места “гению места” – не до него было при освоении, тем более уж не до него сейчас.

По совсем другим причинам нет “гения места” и в большинстве советских или осовеченных городов, отличающихся не менее удручающей монотонностью инфраструктуры (соборно-партийная площадь с “белым домом” и памятником вождю, промзона, барачная и полубарачная селитьба типа “черемушек”, гарнизон, запретка) – здесь властвует демонический дух войны, ГУЛАГа, разрушений и страданий.

В Богом забытых местах одинаково скучно и тоскливо – будь то Пошехоно-Володарск, Курьяново в Москве или Рассел, затонувший в канзасских подсолнухах.

По большей части подобного рода места утомляют однообразием топонимов. Здесь уместно сослаться на статью П. Ильина о советских топонимах, а также напомнить, что только в одной Калифорнии имеется несколько городов под названием Марина, по всем США разбросаны Bunker Hill, Одессы и прочие калиброванные названия.

“Гений места”, “совесть места”, “демон места”, конечно, оставляют свои следы и отметины на земле, но имеют духовный, а потому “вертикальный” характер. Здесь, в мифах, истории, легендах, эсхатологических ожиданиях и пророчествах, и следует их искать, образно говоря, совершать вертикальные путешествия, экспедиции и исследования, а не елозить по поверхности.

Виртуальные места

Наконец, существуют “виртуальные места и города”, осененные “гением места”, но не реализованные или даже не предназначенные для реализации. Таков “Новый Иерусалим, новое море и новая земля” в Апокалипсисе Иоанна Богослова, таково Беловодье Рериха, Касталия Германа Гессе, Утопия Томаса Мора. Хоббитания Толкиена, Страна Оз Фрэнка Баума, Зурбаган и Лисс Александра Грина и другие миры. Как и мнимые числа относительно натуральных, виртуальные страны, города и местности представляют собой множество, на порядок большее, чем реальные населенные места.

Город

Город – это не только место. Уже античный город нес в себе как минимум четыре смысла: место, городьба (изгородь), полис и гора

Слово «город» произошло от древнего «дэгэбо», «жердь». Жердями заваливали входы в первые человеческие поселения – пещерные города.

«Полис» одновременно означает и множественность (жителей, мнений, интересов) городской жизни и насыпь. «Полис» мы встречаем во множестве в античной и современной топонимике: Гелиополис, Миннеаполис, Севастополь, Мелитопополь и т.п.

Гора (по-гречески – агора) – место власти, духовной или светской: на горе размещался храм или дворец короля, сюзерена. Кенигсберг, Страсбург, Гетеборг, Свеаборг, Выборг – топонимические свидетельства тому.

А в средние века возник еще один смысл городской жизни, торговый. Торжища обычно устраивали, согласно «заповедной миле», в заречье: Ньюпорт, Портланд, Портсмут, Порт-Артур, Порт Саид и тому подобное – города сравнительно молодые и торговые.

Страна и государство

Страна – понятие географическое, страна формируется естественным путем и потому границы ее – посмотрите на карты до 1501 года – распывчаты и неясны. Например, границы России как страны никто не решится провести точно. А государственная граница прочерчена резко и контрастно. Государство – понятие политическое, властное. Одна страна может вмещать в себя два и более государств (например, две Кореи, до 1990 года – две Германии, в Палестине – Израиль и Палестинская Автономия), Одно государство может вмещать в себя две и более страны: все империи, включая советскую – это конгломерат разных стран, культур, народов и языков.

Провинция и периферия

Провинция и периферия противостоят – первая столичности, вторая – центральности. И в этом смысле они не противоположны друг другу и не замещают друг друга, а просто – о разном. Провинция – нечто историко-географическое, периферия – сугубо пространственное, почти геометрическое, хотя оба понятия имеют отпечатки социального.

Провинция отчаянно сопротивляется столичным стандартам и стандартам, идущим из столицы, она избегает всякой нивелировки и уравниловки, каждый раз подчеркивая свою самобытность, свою неповторимость и неподражаемость. Провинциальному политическому лидеру и простому обывателю важно не столько показать, что, де, и нам достается от общегосударственного пирога, сколько подчеркнуть важность и значимость провинции не просто в данной стране и в данном государстве, а в мире вообще. Провинция, как и столица, всегда претендует на мировое значение себя, прежде всего.

Функционально провинции обеспечивают трансляцию культуры во всем ее географическом разнообразии, столицы же ориентированы на те или иные вектора развития. Вот все тот же пример Парижа и французских провинций. Париж задает моду одежды и архитектуры, является очагом культурного развития современного человечества (недаром и штаб-квартира ЮНЕСКО расположена именно здесь), французские провинции свято блюдут культуру виноделия и, судя по всему, последними следуют высокой парижской моде.

Употребляя слово “центр”, мы вовсе не имеем в виду строго геометрический центр страны. В СССР таковым была Тува, а сейчас, наверно, он переместился в Якутию. Современная Россия – почти идеальная моноцентричная страна (а сто лет назад в ней был сдвоенный центр или два центра, тут можно спорить), как Франция или Англия. Таких стран – много. Но есть и двух-и трех- и вообще полицентричные страны. Классической страной полицентризма была античная Греция. Полицентричны современная Германия, Швейцария, Голландия, Украина. Трехцентрична Бразилия. Двухцентричен Израиль – примеров много.

Периферия извечно переживает комплекс неполноценности относительно центра. Это выражается в ее второсортности, затрапезности, захолустности, очумелости. Периферия всегда маргинальна: будучи далеко от собственного центра, она далека и от других центров.

Земля, ландшафт, территория, пейзаж

Землей мы обычно называем вновь открытое или неосвоенное пространство: Земля Франца-Иосифа, Огненная Земля, Большеземельская тундра. Ландшафт – естественное, природное сочетание компонентов среды, учитывающее или неучитывающее антропогенный фактор. Территория – освоенная и изученная, присвоенная человеком земля. Пейзаж, подобно ландшафту, – сочетание природных и технических компонентов на территории. В пейзаже всегда присутствует человек.

Поездка и путешествие

Это – две географические практики, которые мы совершаем, иногда ежедневно, порой – лишь изредка. В поездке важна цель, в путешествии – движение, порой по кругу (круиз, тур, турне). Путешествие несет ценность само в себе, поэтому путешествующий особенно и не торопится, в отличие от суетливого предпринимателя поездки.

4. Любовь к своему месту и патриотизм

В нашем языке слово «родина» в шесть-семь раз встречается чаще, чем «отечество» и «отчизна»: в родине заключено наше отношение к своей земле и стране как к матери и любовь к ней, «отечество» и «отчизна» взыскуют к нашей ответственности перед своей страной или, чаще, государством.

Патриотизм уместен только, когда твоей стране угрожает реальная опасность. В школе лучше и уместней прививать не патриотизм, а любовь к родине.

И уж, конечно, ни о каком патриотизме не может идти речь, когда и если твое государство, твое правительство не правы, когда они нарушают чужой суверенитет и вторгаются в другие страны.

И надо обладать определенным мужеством, отбросив патриотизм, выступить против: агрессии РФ против Чечни, СССР против Финляндии, стран Балтии, Польши, Венгрии, Чехии, Афганистана и других стран, надо быть мужественным американцем, чтобы осуждать войны США в Корее, Вьетнаме и Ираке.

Патриотизм «во что бы то ни стало» приводит к шовинизму и недобрососедству.

5. Географические игры

Всякая игра, особенно имитационная игра, делает, помимо всего прочего, одно очень важное дело: они делают мир доступным входящему в него.

Игры могут простейшими – прокладка маршрутов по картам и глобусу, описания этих маршрутов и путешествий по ним.

Интересна игра у карты полушарий или с глобусом; по заданным координатам надо сообразить что находится на диаметрально противоположном конце Земли.

По теме «Город» развивает конструктивное мышление, хозяйственное и экономическое чутье, предпринимательскую и коммерческую смекалку игра «Создаем город».

Игры могут быть и очень сложными, например, прожектирование фантастической страны, с фантастической культурой и фантастическим языком (такой игрой баловался Толкиен, автор «Властелина колец»).

Надо ли говорить, что все эти игры лучше проводить в группах, а не на индивидуальном уровне.

6. Внеклассная география

В принципе, чем больше внеклассной географии, тем лучше: экспедиции, экскурсии, поездки, путешествия, походы… Будь моя воля, я бы собрал бы уроки в один «географический» день – и на весь этот день куда-нибудь, предварительно договорившись с ребятами, что кусок материала в учебнике они освоят сами, а что неясно, можно обсудить и по пути в интересное место.