О чем не пишут российские газеты (7 серия)

Предыдущий выпуск был посвящен Латвии, о которой в России теперь известно только одно: наших бьют и наших ветеранов не уважают. Нынешний выпуск – про Украину, так наскандалившую своей оранжевой революцией. Точнее – про Крым, любимый всеми нами, независимо от знамен, реющих и полощущихся над ним. Это – репортаж недельного пребывания в Стране Любви, каким был Крым для нас и наших родителей, для наших дальних и далеких предков. О Крыме в российских газетах пишут – и довольно часто: о Севастополе и отдыхе тов. Путина, о стычках между крымскими татарами и местным «коренным» населением, иногда о погоде и почти ничего о том, что здесь происходит, и чем живет эта страна. Если быть честным жанрово до конца, то данные заметки – коктейль двух привычных рубрик газеты: «О чем не пишут российские газеты» и «Красиво жить не запретишь». Не знаю, как для вас, уважаемые читатели, а для меня эти две темы достаточно синонимичны…

Коктебель

Еще не сезон – самое начало мая. Но пляж уже забит. Это – не сельди в бочке, а «живой карп» в магазинном аквариуме. Вся крошечная по глубине фронта набережная и пляж шириной в три трупа – засижены. Правда, в море – практически никого. Напротив ремонтируемого дома Волошина – гранитная набережная, построенная на деньги пяти олигархов-патриотов Коктебеля. Несмотря на миниатюрность, выглядит этот дар очень солидно.

Вся набережная заставлена лавчонками и ресторанчиками, крикливыми и пахучими.

В Коктебеле мы столкнулись с проблемой, преследовавшей нас по всему Крыму: платные туалеты. Чем грязней, тем дороже. Не туалеты, а гарнизонные солдатские уборные на два-три очка. Уже сейчас они смердят невыносимо, страшно представить, что здесь будет летом, в рое мух. И все-таки именно Коктебелю принадлежит общекрымский рекорд по алчной антисанитарии. Меж двух питейных точек под вывеской «платный туалет» сидит супружеская пара. Они строго и бдительно собирают свои гривны, пропуская по одному вглубь рвущихся в бой. «Туалет» представляет собой дыру в заборе: проходи в заросли парка и облегчайся на лоне природы среди свежих куч.

Кстати, парк принадлежит писательскому дому творчества. Получается своеобразный реванш: раньше писатели испражнялись на своих читателей, теперь – сами читатели на своих любимых писателей.

Мы лежим на пляже в окружении копченых бычков, копченой сайры и нескольких бутылок коктебельских превосходных вин:

-Коктебель – Голубая долина, Кокчетав – Голубые горы, коксагыз – голубая трава, -- размышление растворяется в пурпурном «Пино-фран» – «кок», следовательно, в тюркских языках означает «голубой».

-В русском – тоже. «Кок» – это «голубой», потому что кто-то должен же на флоте выполнять женские функции, корабельный повар – самая подходящая фигура.

-Тебя послушать: лучше налей еще. – И мы рассматриваем профиль Волошина на Карадагском обрыве к морю. Этот вулкан, несмотря на старания туристических толп, все еще богат сердоликами, сардониксами и яшмами.

У подножия Карадага формируется Новый Коктебель: частные виллы, закрывающие выход к морю для посторонних и диких. Их отличительная особенность от европейских и американских вилл – они рассчитаны не только на хозяев, но и на квартирантов. Солидное хамство, хамская солидность.

Мы отобедали, под гнев и гром небес, в самом дальнем кабачке, наслаждаясь «Черным доктором» и морскими чудесами кулинарии.

Все хорошо в Коктебеле, пока не настали настоящие лето и многолюдье.

И лучшее в Коктебеле – незабвенные коньяки, светлые, ясные, тончайшего яда и вкуса, немного томные и палево-охристые, в тон волошинским акварелям и предзакатным теням на Карадаге.

Судак

По дороге в Судак нас завез на винзавод Солнечной Долины, «Архадерессе», шофер-татарин. Он родился в Ташкенте, но эти места – родина его предков. Он вернулся сюда с престарелым отцом, пятьдесят лет мечтавшим вернуться на родину.

Татары осваивают Крым – прежде всего трудолюбием: на рабочих местах, в своих палисадах, подрабатывая на извозе, в торговле, общепите и туризме. Что-то им удается традиционно хорошо, что-то делается сугубо по-восточному, навязчиво и крикливо, что-то просто неумело. Их уже более полумиллиона. Образование на татарском языке обрывается в школе: только в Симферополе имеется небольшой пединститут, где готовят учителей крымско-татарского языка. Молодежь, желающая продолжать образование на родном языке, вынуждена уезжать в Турцию.

Сейчас крымские татары составляют чуть более 20% населения Крыма, полмиллиона человек. Через десять лет, по грубой оценке, их будет 40% – это станет причиной открытия крымско-татарского университета и захвата реальной власти на полуострове. Еще через десять лет доля татар превысит 50% – мне кажется, именно тогда Крым начнет политическую борьбу за независимость и возвращение под эгиду Турции. НАТО и Европарламент, если, конечно, они еще будут существовать, встанут на защиту интересов полуторамиллионного народа крымских татар.

Как и большинство русских топонимов в Крыму, Солнечная Долина – псевдоромантический и ничего незначащий нонсенс. Татарское название «Кок-Гез» («Голубой глаз») или «Козы» («Голубые») вполне понятно: местные аборигенные сорта винограда – томно-сизого цвета. Они дают местным винам необычайно густой и глубокий цвет и бездонный аромат. Белые сорта дают пенистые вина, легкие и ажурные, как июньские утренние облака. Лишь спустя сто лет после завоевания Крыма, здесь началось культурное освоение виноградарства и виноделия. В 1888 году Горчаков открывает здесь свои заводы – на базе уже высокоразвитого виноградарства и виноделия, в отличие от Голицына и Воронцова, ориентировавшихся на средиземноморские сорта лозы.

Король местных вин – Кара Эким, Черный Доктор, вино забвения. Когда будете умирать, примите немного этого вина, совсем немного – и вы уйдете из этого мира, все и всех простив, все и всех забыв, и ни о чем не сожалея.

Дорога на Судак резко отворачивает от Меганома и разворачивает удивительную картину Судакской бухты. Над городом господствует Генуэзская крепость. Нынешняя концепция туризма в Крыму носит самые отвратительные черты украинского национального характера: все, что было всегда доступно и бесплатно, теперь требует оплаты, при этом для поддержания порядка и памятников не делается ничего. Отсутствует и какой бы то ни было туристский сервис: никакой информации, никакого транспорта, мест рекреации, туалетов, прочих удобств, нет пикниковых стоянок, привычных в Европе, Америке и даже в России, нет или явно не хватает парковок и кемпингов, проката, урн и мусорных баков, нет ни скамеечек, ни лавочек, ни разметки маршрутов, пеших и иных. Фактически – это облагание данью за сделанное давно, не теми, кто собирает эти дани, а то и вовсе свершенное природой – бесплатно, на радость людям и во славу Божью. Увы, увы – весь Крым теперь: алчное и бесстыжее собирание презренных бумажек с презренными целями и на презренные дела. К бизнесу это паразитарное занятие не имеет никакого отношения и является важнейшей преградой процветания края. Крым бесхозен и сиротен, как никогда прежде.

Мы остановились в бывшем пансионате, а ныне ТОК (туристско-оздоровительный комплекс) «Судак».

Вся концепция развития туризма в Крыму (да и во всей стране) в советское время носила ложный характер: она была построена на идеях оздоровления, вполне больничной, медицинской основе. А люди ехали в Крым развлекаться, терять и губить свое здоровье в излишествах любви и вина, общаться шумными кампаниями и интимными парочками, куролесить и ходить на головах, бедокурить, пускаться во все тяжкие, оттягиваться и оттопыриваться на полную катушку. Наш ТОК, как и большинство других заведений этого толка – порождения нелепой концепции оздоровления: больничные палаты вместо номеров, одноместные койки, совершенно непригодные для любви, но удобные для медицинских процедур, огромные пищеблоки, из всех развлечений – прогулки строем, экскурсии, кино и танцы подагрических шерочек с ревматическими машерочками. Азарт, риск и прочие острые формы рекреации категорически запрещены главврачом и медперсоналом.

К тому же все здесь немного не работает: телевизор дает всего три канала и отключается каждые пять минут, шпингалеты расслаблены как Лазарь, водопроводно-канализационная система раздолбана поносами и песком, дышит на ладан, холодильники, посуда и даже бокалы со штопорами отсутствуют, замки заедают, окна приоткрываются, полотенца укорочены до размера подгузников, а вместо стакана вина на ужин дают кефир.

Новый Свет-Приветное

Очаровательная новосветская долина, если наплевать на хибарки и нищенские обшарпанные пятиэтажки, полна романтизма. Тут и светлые шампанские князя Голицына, от которых ломятся местные подвалы, и можжевеловая роща, и грот Шаляпина и множество уголков и мест, полных мифов и экзотики.

Непонятно только, как люди умудряются жить здесь в такой вопиющей халупности, выжимать из ничего скудную копейку вместо того, чтобы, засучив рукава, ковать деньги, счастье и благополучие. Здесь и по всему Крыму привыкли починять свое прогнившее существование и скрежетать по поводу деньжищ понаехавших отдыхать. Обычно население туристически привлекательных мест довольно быстро богатеет за счет приезжих, крымчане же, ленясь и не умея делать деньги, десятилетиями тянут лямку полунищенского существования в разваливающихся домах.

Дорога на Ялту – сплошной серпантин.

Идет реденький дождь. Когда нашу «газель» выносит на перевалы, видно серо-стальное море, а на нем – солнечные письмена Иероглифический текст меняется на одном и том же месте, а не бежит привычной строкой. Что пишет солнечный луч по морской глади? Крымскую сказку? Миф о происхождении и окончании мира?

Мы проезжаем Приветное, трагическую и гордую страницу новейшей крымской истории.

Здесь к началу 20 века сложился своеобразный этнос: татаро-генуэзцы, люди с голубыми глазами, волнистыми черными волосами, смуглые, стройные, гордые и не очень приветливые. Они жили замкнуто, отделяясь от всего остального мира горами и молчанием. Они даже с морем не общались.

Комиссары пытались устроить здесь колхоз. Однако сопротивление оказалось столь мощным, неприступным и неколебимым, что пришлось расстрелять всех.

Никитский Ботанический

Благодаря усилиям Кучмы и его приспешников, территория Никитского сада сильно приуменьшилась, многое оказалось порушенным, в том числе и знаменитая Ива Вавилонская, нежные плети которой купались в тихом и чистом пруду. Но сосны, чинары и кедры еще стоят.

Надо ли говорить, что вход сюда – платный, но за экскурсию надо платить отдельно? Крымский «туризм» – это, прежде всего, жлобство: даже информационные таблички у деревьев и растений почти все поубирали.

В это время года лучшие украшения сада и всего Южного берега Крыма – цветущие сирень, розмарин, глициния и Иудино дерево. Еще без листьев – Иудино дерево все покрыто яркими цветами: от кисельного до кровавого тонов. Потом, летом, это будет совершенно невыразительное и непримечательное дерево.

Иудино дерево

Последний поцелуй –

прощания, прощенья,

когда любимец Петр

уж в третий раз предал:

Учителя ведут

на суд Синедриона,

Иуду без суда

решили удавить.

И в темной мгле без звезд

нашли – корявей нету –

пустое, без листвы,

как умершее, древо.

И вздернули, боясь,

что этой казни тайна

взойдет с зарей –

ведь казнь

в Пасхальную неделю –

великий, тяжкий грех.

Удавленное тело

все в той же тьме

поспешно, подло, татно –

укрыли меж камней,

собакам и воронам

дав срамный пир

Закону вопреки.

Но ночь прошла,

ночь смерти и печали,

и Гефсиманский сад

навеки опустел.

Один взошел на путь

мучений и Голгофы,

другой позор принял

за верность и любовь.

И горько-черное – взошло

кровавыми цветами,

тревоги древо,

совести и зова.

Оно кричало всем:

смотрите – это чудо

свидетельство невинности

того, кого вы все

предателем назвали.

Ведь кровь в Святые дни,

на пятый день от Пасхи –

неслыханный позор,

ведь даже просто ухо,

отрезанное в стычке у солдата,

войдет в историю,

а эта смерть… судите!...

Уж два тысячелетия прошло,

Иуду в самый центр ада,

на дальний от Престола край

впаяли в лед. Но каждую весну,

но в каждое, перед Распятьем, время

Иуды древо миру вопиет:

«Не предавал он! Вот –

Его невинности багрянец!»

Массандра-Ялта-Ливадия

Массандра, мелкий задумчивый теплый дождь, будто слезы любимой. Духовой оркестр играет романтические мелодии 60-х. Густое и сладкое вино пьется с особой грустью и печалью – как знать, не последний ли раз мы здесь, на улице винодела Егорова? Кто знает, с кем и когда еще придется отведать из массандровских подвалов, и какие мелодии нам уготовит наша судьба?

По другую сторону Ялтинской чаши – чуть не обесчещенная сантехническим гением Церетели Ливадия, царский дворец, убранством которого напропалую торгует беспорточный крымский бизнес.

А на дне этой чаши – Ялта, шумная и кипучая, ее чрево – рынок.

Боже, какое это пиршество – Ялтинский рынок!

В рыбных рядах – нежнейшие селедки, остроносые сайры, телеса кефали, называемой здесь пеленгас, бычки и стравридки, черноморская здоровенная камбала (а врали – совсем пропала!), рапаны, мидии, катраны. В бесконечных овощных рядах – свежая зелень, ядреная редиска, форосские каперсы, соления и марения, синенькие во всех возможных и невозможных видах, специи, виноградные тяжелые гроздья, багровые гранаты, из которых тут же давят соки, вяленые дыни, фиги, хурма, молодая картошечка от булавочных размеров до размеров орудия пролетариата, чеснок старый, чеснок новый, маринованный чеснок, море цветов, лепешки и лаваши, орехи и меды, соки и сиропы, компоты, сушености, травы и травинки, что-то уже совсем неведомое, но ведь никто ж не запрещает поторговаться, а потом отойти в недоумении – а что это я такое прикупил?

Алупка-Мисхор

История обладает странным свойством: когда ее истребляют, она сжимается во времени, когда же ее изучают, она уходит вглубь и темень времен, расширяя тем самым горизонт исследований. Как ни странно, российско-советско-украинская колонизация Крыма, сконцентрированная почти исключительно в узкой полосе побережья (для нас основной и самой массовой формой отдыха, туризма и рекреации так и остается лежание на пляже) и не затрагивающая всю остальную часть горного Крыма, оказалась спасительной. Особенно это касается ЮБК. Южный берег Крыма освоен прибрежно, а наиболее древняя часть, предгорья и горы остаются втуне, насыщенные историей, погребенными смыслами и символами.

Алупкинский дворец Воронцова еще сохраняет внутренний декор, но интенсивно обрастает, как корпус судна ракушками, крикливыми пивнушками и сувенирными лавками. Дворец и парк гибнут под вкрадчивым напором ресторанов и кичливых фаст-фудов. Потаенная прелесть и сакральные тайны фонтанов, камней, скал Алупки постепенно исчезают, погребенные под грайным и невежественным «рынком». Все, когда-то такие романтичные места и виды, предельно загажены и унавожены. Знаменитая мисхорская беседка, с которой открывался неповторимый вид, теперь просто растерзана и захламлена. По соседней стене спускаются два советских альпиниста из железобетона, такие же жалкие и нелепые, как и эта ротонда, где когда-то так робко и пылко целовалось, так безумно любилось и нежно вздыхалось…

Ай-Петри

Всего пятнадцать минут на фуникулере – и вы перемещаетесь из Мисхора на вершину Ай-Петри, к самым ее зубцам.

Некогда пустынное и заповедное плато теперь неузнаваемо.

Здесь, вопреки правилам и законам заповедника, частная фирма отхватила огромный кусок земли, превращенный в туристическое пекло: прямо с порога канатки вас хватают за фалды и ведут в бесчисленные татарские обжираловки: плов, чебуреки, шашлыки, манты, прочий восточный экзот, море пива, вина и чая, тут же верблюды, верховые прогулки, медвежата, леопардовые котята, цепные соколы и ручные собаки, вонь, гам, грязь, вертеп и кружало, надо обладать луженым пищеводом, чтобы от всего этого не пронесло. Естественно, все отходы, отбросы, помои и мусор сваливаются с Ай-Петри вниз самым беззастенчивым образом. Можно сказать, что нынешняя Ай-Петри – самый мощный крымский кзизматрон и для желудков и для карманов гостей и посетителей этого края.

Кастрополь

За Симеизом начинаются партийные дела: Форос, Понизовка, Парковое, Ласпри. Где-то здесь Кучма отвалил своему лепшему другу Путину неслабую дачку, а рядом – скромные и укромные хоромы Ющенко в Мухалатке: его пребывание одновременно с нами сделало нашу поездку безопасной, безлюдной, но перенасыщенной нарядными гаишниками.

Мы остановились в Кастрополе – надо же где-то ночевать.

Местный пансионат, как и многие другие окрест, распродается и перепродается по множеству раз. Эти развалины переходят из рук в руки, все более теряя смысл, но – вот чудо постсоветского рынка! – возрастая в цене. Обветшалая инфраструктура эксплуатируется последними волнами трудящихся всех стран, объединяйтесь! – их вытесняют новые русские, новые украинцы, прочие новые. Они строят более или менее безобразные виллы, точнее – недостраивают: конструкции возводятся и обживаются годами.

Наиболее шустрые и дальновидные из местных формируют новые стандарты. Они перестраивают свои хибарки в мини-пансионаты: в каждую клетушку – отдельный вход, в каждом блоке – свой санузел, двуспальная постель, общий для всех табльдот. Постой в таком мини-пансионате – 25 долларов в день при трехразовом добротном питании. За отдельную плату – транспортно-экскурсионное обслуживание. Жена готовит, муж возит. Все при деле. Пройдет несколько лет – и эти рассчитанные на семейный отдых стандарты начнут меняться в сторону обслуживания одиноких: появятся видаки, бары, холодильники и винные коллекции, можно будет вызвать по телефону, Интернету или с помощью хозяев секс-сервис, сыграть в мини-казино в Блэк Джек или бинго…

Под охраной сторожевого судна украинского черноморского мы, на сон грядущий, смотрим местное телевидение.

Ющенко уволил 18 тысяч крымских чиновников исполнительной и законодательной власти – проворовались. Теперь будут воровать другие. Не все так гладко и однозначно с празднованием дня Победы: бывшие советские ветераны – все в медалях и орденах, с ног до головы. Польские ветераны – совсем без иконостасов, но ведь воевали и они. Против того же врага и с таким же отчаяньем. Бандеровцы… эти воевали и со Сталиным и с Гитлером, они воевали за независимость своей страны. Коммунисты подняли по всей Украине вой против причисления этих патриотов к лику ветеранов…

В Кастрополе имеется скала Ифигении. Таких мест в Крыму – кажется, не менее одиннадцати. Храм Артемиды, где жрицей была Ифигения и где она чуть не принесла в жертву своего брата Ореста, размещают и в Партените, и в Гурзуфе, и на мысе Фиолент, и здесь, в Кастрополе, и в других местах. Я вполне допускаю, что Ифигения служила во всех этих храмах: девушка она была необычайно подвижная и к тому же любимица богини.

Род Тантала имел странную, навязчивую форму семейных преступлений. Сам Тантал скормил богам собственного сына Пелопа. Сын Пелопа, Атрей, накормил своего брата Фиеста мясом своих племянников, Агамемнон, везший Ахиллу в невесты свою дочь Ифигению, бросил ее на жертвенник ради попутного ветра. Дети Агамемнона сыграли ключевую роль в античной истории. Орест, мстя собственной матери за убийство отца, становится орудием судьбы. Кроткая Ифигения демонстрирует правильное следование назначенной судьбе, бунтующая Электра – олицетворение непокорности судьбе, тихая и безвольная Хрисофемида – символ полного непротивления року. На детях Агамемнона и Клитеместры заканчиваются последние силы матриархата (проигрыш Эриниями дела против Ореста и Аполлона в Афинском суде) и открывается фаталистическая драма античной истории.

Благодаря близости к скале Ифигении, в одну из ночей мне приснился небольшой рассказ.

Призвание

-Вашему сыну непременно надо учиться музыке. У него – абсолютный слух. Необычайный. Он будет вторым Паганини.

Так было сказано матери четырехлетнего малыша после посещения детсада №8 городской комиссией по выявлению особо одаренных детей.

На семейном совете вечером того же дня было решено Женьке скрипку и осенью отдать его в музшколу, хотя решение это стоило жертв и усилий: он был третьим в семье, а мать уже ждала следующего.

С замирающим от счастья сердцем Женька заснул, уже обнимая свою скрипочку, еще некупленную, но такую нежную и красивую.

До аванса, когда они должны были пойти в магазин муз. инструментов, оставалось всего десять дней.

Но они никуда не пошли.

Отец был мобилизован, а мать с тремя детьми и уже большим животом срочно эвакуирована в Тамбовскую область, откуда она была родом. Вещей почти никаких с собой не взяли, потому что радио сказало: война скоро, еще до осени, кончится. Женька не плакал – осенью он пойдет в музшколу.

Из эвакуации им разрешили вернуться только в сорок четвертом. Отец погиб в самом начале войны. Мать билась с четырьмя. Когда вернулись, Женька по возрасту сразу пошел во второй класс, но учился плохо – часто болел, каждую весну на педсовете решался вопрос, оставлять ли его на второй год или нет. Марьиванна, помня умоляющий, неистовый, изможденный от непрерывной усталости взгляд матери, билась с завучем и даже директором, безногим отставником, чтобы Женьку перевели в другой класс – ради матери. Тут уж не до музшколы, и Женька это понимал. Но, когда по радио передавали Давида Ойстраха или Павла Когана, или еще кого-либо, неведомого ему, он всегда плакал от счастья и умиления, и не мог сдерживать этих слез, хотя все считали его за это нюней, и только мать изредка и виновато гладила его по голове, пытаясь утешить.

После седьмого класса он пошел в ремеслуху. Грохот и скрежет завода потряс его и испугал на всю жизнь. Завод хотел оглушить его, злой, недобрый, беспощадный завод. Но Женька сохранил свой необыкновенный позор и дар – он плакал при звуках музыки, но даже в беспрерывном гуле печей литейного цеха угадывал мелодию, мог развить ее, потом, после смены, воспроизвести: напеть или настучать железякой по жести.

Над ним немного посмеивались в пивной после смены, но беззлобно: Женька-Дирижер никому на хвост не наступал, в передовики не лез, на собраниях не высовывался.

Однажды в ресторане, это уже при Хрущеве было, ребята подговорили скрипача из оркестра дать пьяному Женьке попиликать.

Тот подошел к их столику:

-попробуй, не бойся.

Женька протянул было руки, но тут же отдернул их и, сломя голову, роняя стулья и денежные бумажки из карманов, убежал из ресторана под гогот ребят.

В ту ночь он последний раз плакал. Потом – и когда хоронил мать, и когда от него ушла, подло и опозорив на весь белый свет, Люська, он, сжав рот и играя желваками, только пил, не пьянея, проклятую.

На пенсию его выперли беззвучно и безоговорочно, после второго инфаркта. Третий, последний, случился с ним в первый же пенсионный год.

Когда его робкая душа достигла порога, еще не знающая, что с ней будет, мелодия, начавшаяся в ней еще там, в восьмиметровке, стала полнозвучной.

Кто-то, одновременно похожий и на фото отца, и на мать, и на того, в ресторане, твердо сказал ему:

-попробуй, не бойся.

Балаклава

Верхнее шоссе летит стрелой, в туннеле под Дракон-горой следует похлопать в ладоши и успеть загадать желание – говорят, у некоторых оно сбывается. Я загадал, что успею загадать, но не успел: то ли скорость машины была выше разрешенной, то ли желания стали какими-то вялыми.

И ни в коем случае не надо проскакивать мимо шашлычное «Олейя»: таких шашлыков теперь, пожалуй, уже больше нигде не делают. Проскочите – и так и помрете, как оплеванные, не попробовав лучшие в мире на сегодняшний день шашлыки. Они ничем не уступают шашлыкам светлой памяти моей юности – у водопада Учан Су под Ялтой и на Зеленом Мысу под Батуми.

Но мы едем дальше, в Балаклаву – у нас там заказан столик в ресторане «Избушка Рыбака».

Балаклаву долгое время спасала ее закрытость для посещений. Совсем недавно, благодаря тому, что, наконец-то поняли всю глупость содержания и укрывания в Крыму подлодок, город стал открытым.

Какая же это прелесть!

Светло-желтые аккуратные и чистенькие домишки разных эпох, от античной до сталинской, хорошо и прочно сохранившиеся, низкорослые стены генуэзской крепости, чистая уютная бухта, заставленная моторками, шаландами, парусниками, сторожевиками, яхтами. Нет крикливой рекламы, но в изобилии – ресторанчики и знаменитые балаклавские кофейни, воспетые еще Куприным, город славных лестригонов, знакомых нам по «Одиссеи», этнические остатки греков бродят по аккуратным тротуарам, занимаются извозом, рыбачат, хлещут пиво, вина Золотой Балки, кофеек, ловят кайф жизни.

Вот, о чем бы я ни писал и какие бы места ни описывал: Закарпатье, Закавказье, Заполярье или Замбези, а все сводится к жратве и выпивке.

Четыре часа дня, еще разгар рабочего дня, а «Избушка Рыбака» забита до предела, гудит, шумит, на каждом столе – море морепродуктов и рыбы, все блюда – в расчете на здоровый и непредвзятый никакими язвами аппетит.

Мы заказываем на холодное – ассорти морских копченостей, на первое – юшку и ушицу, на горячее – жареных камбалу, барабульку, кефаль, пеленгаса и… столько было вина, что забыл, честное слово, забыл, но тоже очень вкусно. Свежо и вкусно. И весело обслуживалось местной красавицей, и весело и безжалостно платилось, а море по-горьковски смеялось, но где-то в стороне, а мы же любовались бухтой, по которой гуляли то солнце, то дождик, то тени, то рябь, то свежий и крепкий ветер.

И так не хотелось верить, что это – не сказка.

Страна Орзум (сказка)

Страна Орзум была совсем маленькой – всего один город, да и тот совсем небольшой. Вокруг города – сады, виноградники, огороды и крошечные поля. Все это кормило жителей и давало им занятие, дополнительное к морскому промыслу, которым Орзум особенно славился.

Это была ласковая и тихая страна, нежно обогреваемая орзумским солнцем и продуваемая легкими морскими ветрами: утром они уносили рыбаков далеко в море, а вечером возвращали их к родным очагам и любимым лицам, затягивали город мягкой, доброй тьмой, в которой так сладко и безмятежно спалось.

Орзумские жители не знали соседей – вокруг расстилалась никем незаселенная и ничем незанятая пустота: горы, леса, степи: может, в этом и было счастье Орзума, что он не знал соседей?

Но однажды на них напали тамиры.

Это была огромная и хорошо вооруженная армия, а у жителей Орзума не было даже оружия. В первом же бою пал славный царь Орзума Балак, но тамиры, к собственному изумлению, город не взяли и даже вынуждены были отступить.

После смерти Балака власть перешла к юной дочери царя, нежной и хрупкой Лаве. С печалью видели жители Орзума, что не спасет их пылкая и романтическая решимость Лавы, но других детей у царя не было.

Неспокойно было и в стане тамиров. Ничего ценного или даже путного – это было понятно и очевидно всем – в Орзуме не было, победить его, слабого и беззащитного, возглавляемого девушкой-ребенком, славы и смысла не имело, победа над которой – лишь позор для воина да нечистая совесть. Многие тамиры не хотели больше воевать с Орзумом – как потом смотреть в глаза своим детям и женам?

Но жесток и несправедлив был тамирский вождь, зол и беспощаден – даже имя его не удержала человеческая память.

И решил он непременно завоевать Орзум. Он обложил всю страну своим войском и, видя, что воины его не желают воевать со слабыми и обагрять свою совесть чужой кровью, велел строить им вокруг города глинобитные стены: один ряд, другой, третий, все ближе и ближе. Стены должны были задушить город без боя.

Щемящей грустью покрылся город – и не было из нее выхода. Лава, как могла, пыталась ослабить это удушье. Ночами ведомые ею отряды смельчаков пытались ломать глинобитные стены, но за день огромное войско тамиров успевало восстановить порушенное и возвести в десять раз больше

В лагере тамиров, видевших отчаянное, но бесполезное сопротивление, росли недовольство и ропот: тамиры – воины, а не душители и убийцы.

И вот, когда вражеские стены подошли вплотную к городу, и смерть стала неизбежной, Лава взошла на храмовый холм и горячо обратилась к богам и предкам, моля их о спасении и освобождении.

И добрые боги и древние предки услышали печальную песнь девушки и унесли всю страну к себе на небо, на Счастливые Острова.

Тамиры увидели, как окруженный ими город вдруг поднялся из долины высоко-высоко – и медленно растаял в лучах раскаленного полуденного солнца. Это было так изумительно и невероятно, что тамиры рассеялись и разбежались в разные стороны и никогда более не встречали друг друга и не объединялись в единое войско и единый народ.

А на том месте, где был когда-то Орзум, образовалась очаровательная и глубокая бухта, заполненная чистой водой, полная рыбы и покоя от морских бурь, Балаклава.

Здесь, в балаклавской «Избушке рыбака», родился тост, который я бы вынес в эпиграф всей своей жизни:

- Все мы умрем и предстанем пред Престолом, и каждого спросят: откуда ты? Кто-то будет говорить: «я – из России», кто-то: «я – из боли и страданий», кто-то: «я – от Иванпетровича», а я отвечу: «из сказки, я всю жизнь прожил, как в сказке, и так бы и хотел оставаться в сказке. Стоит выпить за то, чтобы у нас были основания так сказать. Не надо ждать: вот еще немного скоплю и заработаю – и начну жить как в сказке, надо всегда жить в этом счастливом головокружении».

Севастополь-Инкерман

Севастополь еще немного сохраняет черты славы черноморского флота, но теперь это все как-то двусмысленно: напротив памятника Затопленным Кораблям – стена, у которой расстреляли моряков «Очакова». Советизмы, русизмы, украинизмы, а тут еще визит судов НАТО… Над трибуной для принимающих военно-морской парад – реклама пляшущего казино. В Москве еще не догадались открыть в Мавзолее ночной клуб. В Севастополе это уже есть. Былым величием идет довольно бойкая торговля. Должен же город чем-то жить, помимо прошлого? Тем более неясно, чье оно, это прошлое… В Крымскую кампанию Николай 1 предал свой черноморский флот и Севастополь, и Крым. Миниатюрная Балаклавская бухта вместила в себя худосочный экспедиционный корпус англичан и французов. Поддержанные турками, где б они были, приди на помощь Севастополю Одесса (всего одна ночь пути). Казачество Дона и Кубани (всего один дневной переход), Новороссийск (всего полтора дня)? И это предательство и трусость царя обернулись национальным позором: мы сами потопили свой черноморский флот и долгое время не имели права иметь его, воевали с турецкими судами на катерах и лодчонках. А потом – еще одно предательство: Ленин, по указке Германии, приказывает потопить черноморский флот так, чтобы англичане е могли войти в Севастопольскую бухту. Сейчас черноморский флот гибнет уже в третий раз.

И потому в городе так много фаллических символов.

Издревле известно, что фаллос – символ смерти, как его женская противоположность – жизни. Все империи, рушась и погибая, вздергивались в архитектурной агонии фаллическими формами. И нам важно знать, отчего смерть столь фаллична.

В блаженные времена, времена синтетические, жили в мире и согласии две божественные сестры-двойняшки, Танаис и Эро, дочери древнего бога Времени. Они редко являлись людям, то занимаясь любовью, то впадая в глубокий и сладостный сон – и на земле царило беспечальное счастье.

Когда Атрей накормил своего брата Фиеста мясом детей брата своего и сбросил несчастную жену свою со скалы в море, то возмущенное солнце отказалось идти дальше и повернуло вспять, а вслед за ним – Луна и звезды небесные. И время потекло вспять, и эпоха блаженного Синтесиса сменилась суровой эрой Аналисиса, нашей эрой. А шаловливые и беззаботно-беспечные богини Танаис и Эро превратились в ужасных и жестких богов Танатоса и Эрота. И люди потеряли счастье за свои злодеяния и грехи перед богами, а род преступных танталидов продолжился в каждом из нас, волей судеб заброшенных в это ужасный мир Аналисиса. Потому что Танатос произносится еще и как Фанатос. Судьба – это не жизнь, а смерть. И мы вновь возвращаемся к несчастным и преступным танталидам, к Оресту, Ифигении, Электре и Хрисофемиде, к жертвам судьбы и смерти – мы все таковы.

В Херсонесе в музейных залах – все еще просоветские тексты: что-то про эксплуататорские классы второго тысячелетия до нашей эры, цитаты из Энгельса. Наука археологии и истории носит заметно декоративные черты: это скорее способ зарабатывания на жизнь, чем собственно наука.

Мы бродим по улицам античного Херсонеса. Жилища маленькие, просто крошечные, как в Японии: тогдашний народ был мелковат, нечто вроде современных ранних тинейджеров.

Среди этих развалин я понял, что тогдашние улицы были действительно улицами, ульями, то есть системой входов. Европейская идея улицы (street, Strasse) связана с идеей водных потоков, водопроводов и канализации, проточных канав (stream): европейские улицы шли от гор и холмов, занятых монастырями и замками, к рекам и озерам, сточным для городских нечистот.

Украшение Херсонеса – Владимирский собор, восстановленный Кучмой (им же восстановлен Вознесенский собор на Байдарских воротах). Все эти великолепные храмы, конечно, здорово, даже храм Христа Спасителя в Москве, но как-то все это не вяжется с нищетой народа и убожеством его существования.

Инкерманские задворки Севастополя все более пролетаризируются и беднеют. Дело доходит до того, что местные пещеры вновь заселяются – бомжами. Вековечная пыльная, до удушья и отчаяния, нищета.

С годами мы начинаем чувствовать внутри себя разнообразные боли, предвестники нашей смерти. Мы сосредотачиваем наше внимание на них и, стало быть, в себе и на себе. В молодости, пока мы сильны и здоровы, мы забываем о себе и отдаемся красоте мира вне себя, окружающего нас. Вот почему нам так радостны воспоминания – это опять радостное позабывание себя и своих болезней, это опять возвращение к внешней для нас красоте мира.

Я думаю об этом, вспоминая свое первое, еще детское посещение Херсонеса, Севастополя, Крыма в далеком 1957 году. И мне сладко, мучительно сладко вернуться туда, трогая шершавые воспоминания херсонесских развалин. Сейчас я счастлив счастьем моего незабываемого детства…

Бахчисарай-Чуфут-Кале

Дорога на Бахчисарай от Севастополя проходит пустыми землями, заброшенными и гибнущими садами, ядовитой зеленью сеянных трав. Вот пустая и даже заболоченная кое-где Байдарацкая долина, жемчужина и кормилица Крыма. Куда все девалось? Когда-то здесь было одно из интенсивнейших сельских хозяйств, когда-то здесь выращивали тут и табак, хлопок и виноград, персики, алычу, знаменитые яблоки кандиль синап и многое-многое другое. Теперь – жалкие и убогие останки колхозничания. В Шебетовке, деревне с видом на далекий пещерный город, две железобетонные колхозницы держатся за урожай. От ног остались ржавые арматурные прутья. Потемкинские деревни несуществовавшего процветания. Потемкинские деревни шли от самой столицы до Севастополя, удивляя дуру-царицу счастьем и благополучием подвластного ей народа. Потемкинские деревни и «Кубанские казаки» радовали Людоеда, тешили дурака Никиту, Брежнева, Кучму, теперь они тешат Ющенко и будут тешить еще долго всех этих придурков, демократических лидеров и генпрезидентов.

Нам, ходящим по земле и живущим на земле, видно только то, что на земле и не ниже. Нашим мелким начальникам земля уже не видна, но они видят нас, своих немногих. А их начальники не видят нас, а только наших начальников, мы же для них неотличимы от земли, которой они тоже, как и нас, не видят. А начальники начальников наших начальников видят только один слой – своих подчиненных, а все, что ниже – несущественно. А самый главный и большой начальник видит только своих самых непосредственных: оборона страны? – так это Иванов. Приморский край? – так это Дарькин. Москва? – так это Лужков. Питер? – так это Валька-Красные Трусы. Энергетика? – Так это Чубайс. Пенсионеры? – Зурабов. Украина? – Бывший Кучма, теперь Ющенко. А все, что ниже – даже не декорация, даже не обстоятельство. Они все невменяемые, наши начальники, сверху донизу. Но это заметно только нам, внизу стоящим. Потому что мы видим их на просвет, а для них мы непроницаемое дерьмо. Которое обязано быть счастливо. Согласно Конституции, монетаризации и прочей демократии.

Что надо сделать, чтобы испоганить старинный город? – резко увеличить его размеры. Например, построить цементный завод. Именно так и поступили с Бахчисараем.

Старый город укрылся от нового в горной расселине. И тем сохранился.

Пещерный Успенский монастырь быстро разрастается и приобретает довоенные черты и размеры, хотя во многом в его облике читается вызывающее, нарочитое торжество современного христианства, не имеющее ничего общего со смирением Иисуса и первых веков вероучения.

Некогда пустынная дорога на Чуфут-Кале теперь вся посвящена сувенирной торговле. Торгуют всем, но напирают, в основном, на целебности и лекарственности, обереги и тому подобное. Тут тебе и травки, и чаи, и подушки от гипертонии, и припарки для мертвых.

Выше христианского, военного и мусульманского кладбища, в тесной Иосафатовой долине – безлюдное и необозримое караимское кладбище. Караимы, одно из колен Израиля, не вернувшееся из Вавилонского плена в Палестину, к распятию Христа непричастны и потому были обласканы в России, могли жить, где угодно, служить в армии, платили ординарный, а не двойной, как прочие евреи, налог, имели льготы и поблажки. Караимы живут в Крыму уже более двух тысяч лет, но теперь уже почти окончательно растворились в постсоветской беспородности.

Они жили в Чуфут-Кале. «еврейском городе», выше греков и генуэзцев, крымских татар и всех прочих.

Десять лет тому назад я еще застал здесь восемь последних жителей пещерного города. Теперь он окончательно мертв. И опять та же история: на входе надо платить, Ранее настежь открытые Южные ворота намертво закрыты, но внутри – никакой информации, никакого сервиса, никаких восстановительных работ.

Черты и памятные знаки будущей истории проясняются по мере нашего приближения к концу истории. И становится понятным смысл рассеяния евреев по всей земле, их космополитизм. На крохотном клочке Святой Земли располагается метрополия, дающая образцы конца света, множащиеся в разных углах планеты. Последняя битва Добра и зла будет разыгрываться и на тесном поле Армагеддона в Иудее, и на других полях, Иосафатова долина мертвых есть и в Иерусалиме и в Крыму – здесь состоится Страшный Суд. Звезда Полынь уже взошла в Чернобыле и других местах. Мы все чаще – и во времени и в пространстве – будем встречать знамения Последнего Времени…

В Бахчисарае отведали местных чебуреков – старосоветского и татарского пошиба. Хороши и те другие. Однако вся эта туристская алчная суета уже сильно поднадоела – и мы уехали из Бахчисарая в легком разочаровании.

География крымских вин

Следует выделить четыре основных винных провинции Крыма, резко отличные друг от друга.

Самой древней является Херсонесская. Здесь виноделие возникло первым не только в Крыму, но и является одним из древнейших мировых очагов ампелогенеза. Вина «Золотой Балки» вокруг Балаклавы – по преимуществу шампанские. Они отличаются от новосветских породистостью и большей выразительностью. Самое оригинальное шампанское этой группы – «розовое мускатное», которое смело можно рекомендовать всем влюбленным, особенно – влюбленным в Крым. Инкерманские вина – сухие и десертные – отличаются сухой строгостью и четкостью букета, которая знатокам, впрочем, может показаться аскетичностью. Шампанские Севастопольского завода – довольно рядовые и даже заурядные, Они рассчитаны на вкус невзыскательный и даже на отсутствие вкуса.

Второй по возрасту является Сурожская провинция. Уже несколько тысячелетий она существует независимо от Херсонесской, не повторяя ее и не уступая ей. Впрочем, я думаю, она во многом опережает свою соперницу. В эту провинцию входят Коктебель со своими превосходными коньяками и каштановых, охристых тонов и вкусов винами, так гармонично совпадающими со стихами и акварелями Макса Волошина, Солнечная долина с винами необычайной густоты, будто венозная кровь: «Меганом», «Черный доктор», «Черный полковник» и другие, Судак – старинный центр сурожских вин, издревле самых популярных на Руси от начала ее и до Алексея Михайловича, открывшего на Москве Сурожский рынок, Новый Свет и другие ареалы виноградарства и виноделия вплоть до Приветного – район производства превосходных и высококачественных пенистых вин, шампанских, потрясших французов в самом начале 20-го века.

Массандровская провинция простирается от Рыбачьего до Фороса. Это – барские затейливые вина, единственная крымская провинция, ориентированная не на автохтонные, а на привозные европейские (Италия, Франция, Испания) сорта лозы. Три героя Массандровских вин, граф В. Воронцов, князь Л. Голицын и его ученик А. Егоров, а также многие другие виноделы и виноградари Крыма, создали выдающуюся коллекцию вин, самые знаменитые из которых – мускат белый Красного камня, Токай, сухое вино «Алушта», пино гри Ай-Даниль, черный мускатель, сухое вино «Мартьян», крымская мадера серсиаль, «Седьмое небо», портвейн красный Ливадия и многие другие. Здесь имеются такие замечательные заводы, как собственно Массандра (головной завод), Гурзуф, Красный камень, Партенит, Алушта, Ливадия, заводы института виноградарства и виноделия «Магарач» (теперь «Магарач» принадлежит эстонцам, слава Богу, есть на веете еще приличные люди). и другие. Все крымские вина хороши и замечательны, уникально хороши и замечательны, но вина Южного Берега Крыма – волшебны. Если вы хотите понять и ощутить, что такое волшебство, то – без метафор – вкусите эти мускаты. Нет ничего на свете, столь близкого к волшебству и чародейству, как крымские мускаты… а ведь волшебство – это лечение. И крымские вина, помимо своего сказочного вкуса и аромата – целебны, живоспастельны, как никакой пирамидон в мире.

Развал объединения «Массандра» привел к тому, что винодельческие районы Крыма и даже отдельные заводы получили большую выразительность. Так и развал СССР привел к тому, что каждая входившая в него республика стала более выразительной страной. И только несчастная Россия все никак не развалится, чтобы придать своим давно уже несовместимым и недружественным частям самостоятельную и неповторимую очаровательность.

Уникальна Бахчисарайская провинция: в сортах виноградов и вин смешались аборигенные культуры и традиции тавров, скифов, сарматов, готов, караимов, греков, римлян, крымских татар и генуэзцев. Почти все эти вина фантастически фантазийные – и по сортам винограда, входящим в каждое вино, и по букету, и по названиям. Среди нескольких десятков сортов местного вина безусловной царицей является «Царица ночи», но обойти вниманием другие – значит, прежде всего, обокрасть себя. Бахчисарайские вина не столь яростны, как сурожские, не столь аристократичны, как массандровские, не столь породисты и изысканны, как херсонесские, но они полны томной неги, вальяжной лени, жаркой и сладкой истомы Внутреннего, такого потаенного и загадочного Крыма.

Симферополь

Мы уезжаем из Крыма 8 мая. Поневоле настроение – послевоенное. Под легкий майский дождь сама собой вспоминается щемящая песня:

Сквозь вечерний туман мне под небом стемневшим
Слышен крик журавлей все ясней и ясней...
Сердце к ним понеслось, издалека летевшим,
Из холодной страны, с обнаженных степей.
Вот уж близко летят и все громче рыдая,
Словно скорбную весть мне они принесли...
Из какого же вы неприветного края
Прилетели сюда на ночлег, журавли? ..

Я ту знаю страну, где уж солнце без силы,
Где уж савана ждет, холодея, земля
И где в голых лесах воет ветер унылый,-
То родимый мой край, то отчизна моя.
Сумрак, бедность, тоска, непогода и слякоть,
Вид угрюмый людей, вид печальный земли...
О, как больно душе, как мне хочется плакать!
Перестаньте рыдать надо мной, журавли!..

28 октября 1871 в Югенгейме, близ Рейна, в Германии, это написал А.М.Жемчужников. Потом выяснилось, что авторы песни – Е. Долматовский и М. Фрадкин. И вся-то наша история и жизнь – ложь на лжи… о чем и молчат российские газеты.