О чем не пишут российские газеты (пятая серия)

Навстречу дню Победы

Уже год стоит информационный там-тарарам по поводу очередного шестидесятилетия победы. Мир старается не вспоминать ужасы Второй мировой, уроки уже давно все извлечены и немцы демонстрируют неслыханные образцы национальной и расовой терпимости, итальянцы с языческой наивностью и непосредственностью меряют свою современную историю моделями Феррари и Фиата. И только мы угрюмо дрочим свои страдания, а, точнее, страдания уже практических несуществующих и вымерших поколений. ТВ, радио, газеты, кинематограф – все силы опять брошены на доказательство самим себе, что мы героически победили, что «фашизм не пройдет» – а он и не проходит, он стоит на каждом углу по любую душу: еврейскую, кавказскую, чучмекскую, лишенную этнического окраса, но думающую. Фашизм – это способ решения трудных проблем простыми средствами. И поэтому все эти жириновские, путины, рогозины и иже с ними – фашисты по понятию.

Если бы деньги, потраченные на все эти монументы, памятники и музеи, на парады, шумиху и фанфары, были бы отданы ветеранам и инвалидам, на их здоровье, комфорт и утишение!... – весь пар денежных потоков ушел в свисток, а участникам достались жалкие и унизительные крохи.

Финляндия потеряла за годы Второй мировой войны 52 609 человек. Эта точность говорит, что погибшие известны поименно. А мы…

А мы – осквернили финские захоронения на Карельском перешейке подлейшими надписями fuck you, и никто не был за это наказан и осужден.

А мы – до сих пор не знаем, сколько и как потеряли, спорим до хрипоты о миллионах и десятках миллионов!

А мы – все еще монетизируем и прочим образом надругаемся над поколением, которого уже давно нет.

И об этом – глухое, глубочайшее молчание: как же, ведь это святое…

Дальше пойдут скучные, но такие страшные цифры из научного сообщения, сделанного в присутствии человек 20-ти.

Вторую мировую войну Советская армия закончила с численностью в 2.7 миллиона человек. За все годы войны в ней было убито 5225 тысяч человек, умерло от ран в госпиталях – 1103 тысяч человек, погибло от болезней, по приговору трибунала, в несчастных случаях – 555 тысяч человек, было ранено (20555 ранений при 1.65 раны на одного человека) 12400 человек, попало в окружение и вторично призвано (в штрафбаты, естественно) – 940 тысяч, пропало без вести и попало в плен – 4559 тысяч, погибло в первые дни войны и потому не учтено как пропавшие без вести – 500 тысяч, умерло в плену – 673 тысячи, эмигрировало в США и другие страны – 610 тысяч, вернулось из плена (и, конечно, тут же попало в наши лагеря) – 1639 тысяч, 215 тысяч составляла Российская Освободительная Армия Власова, латышские войска вермахта, «лесные братья», бендеровцы, мусульманские части, калмыцкий казачий корпус и другие националистические формирования…

Выходит, из примерно 32 миллионов человек, бывших на фронте, пострадало (в разной мере – от смерти до ранения) более 29 миллионов. Только около 10% остались целы и невредимы, а потому имели более или менее маловероятные, но все-таки достоверные шансы прожить после победы еще 60 лет. Численность мужского населения России старше 80 лет сегодня составляет около 2 миллионов человек. Как-то не верится, что фронтовики составляют в этом дожившем остатке демографически значимую величину: тут явно преобладают работники тыла и военнослужащие действующей армии, не задействованные на фронте. Да и что значит: на фронте? Потери среди тех, кто был на передовой и тех, кто при штабе – несоизмеримы.

Так кто теперь пожинает жалкие крохи подачек и минетизированных привилегий? И сколько их, окопников, осталось?

Меня легко обвинить в глумлении.

Гораздо легче, чем честно ответить себе – мы хаваем очередные и наглые мифы.

Чудовищная цифра эмигрировавших военнопленных (одна из самых благополучных статей военных фронтовых потерь) – 610 тысяч человек – это исковерканные и обожженные навсегда судьбы людей, а также судьбы их детей.

Вот рассказ об одной такой судьбе, скорее реальный, чем вымышленный.

Алена-Американка

(глава из книги “Эзоп”)

Алена-Американка ворвалась в мою жизнь как в проходной двор. Она просто отдалась мне в купе, пока наш сосед ходил обедать в ресторан. Она села на меня и, держась за верхнюю полку, с криком кончила на мне. В соседнем купе «Yesterday» биттлов сменился песней “Наутилуса Помпилиуса” про горох, а она натянула трусы и джинсы, заправила ветхую ковбойку и спросила: “Еще будем?”

А почему бы и нет?

Ее отец попал в плен к немцам в июне сорок первого. На такую ораву военнопленных даже расчетливые немцы не ориентировались. После проверок на лояльность, непринадлежность к евреям, цыганам, коммунистам, комиссарам и комсомольцам, солдатиков стали распределять по фермам. Усиленные мобилизации и бесконечные потери на фронтах привели к тому, что русские военнопленные стали замещать немцев не только в хлеву, но и в постели.

Алена-Американка родилась в сорок втором. Из своего германского детства она запомнила, как все отцы собирались между собой на длинные предзакатные перекуры и говорили между собой на русском языке, казавшемся ей поэтому мужским. А женщины тараторили между собой по-немецки, на женском языке. И только дети знали оба языка и были толмачами для своих родителей, о которых знали все и быстро познали все детали сексуальной жизни взрослых. Взросление – это потеря половины речи, думала Алена и боялась стать взрослой. С этим страхом она прожила, по сути, всю свою взбалмошную жизнь.

А в 1946 году они вынуждены были уехать в Америку, чтоб не попасть в ГУЛАГ. В их, американской зоне оккупации было сказано, что те, кто не значится в черных списках КГБ, может идти в комендатуру и оформлять переезд в Америку. Никто не решался идти, потому что никто не знал, есть ли его имя в списках или нет. Отец Алены пошел первым – ему дали разрешение на выезд в США. Позже под этим именем прошло еще несколько сот человек.

И тут, в Америке она обнаружила, что есть еще английский язык. Она быстро освоила его, но всю жизнь знала, что это – ненастоящий, искусственный, американский язык, суррогат, подделка, лингвистический фаст-фуд. И долго перебирала мужей и бойфрендов и не могла ни одному из них до конца поверить и довериться.

Вот тогда она поехала в Россию в поисках настоящего мужа. И первый же русский, я, Эзоп, стал ее настоящим мужем, которому она могла доверять как отцу.

Я плюю на свою работу со всеми ее престижами и привилегиями, развожусь и налегке, как последний пацан, рву в новую жизнь – где наша не пропадала и когда еще удастся влюбиться и поменять жизнь в пятьдесят? А вдруг это – моя последняя реинкарнация?

Прощаясь с Москвой, я брожу по пустой зимней ночи и под мерный, как похоронный марш, свет уличных фонарей, шепчу идущие ко мне из темных и мертвых подворотен строки:

Прощайте, Кадаши!

Сокровенные задворки,

Потаенные каморки

В абажурах и клопах...

В тягомотных скучных снах,

Под лампадами, в тиши

Вымирают Кадаши.

"Отзовись!" - потонет эхо

В проходных дворах-прорехах.

В переулках - ни души ...

Суета подземных линий

Иссушила корни жизни

И стоят во тьме кромешной

В смертной дреме Кадаши.

"Три ступеньки" - три стакана

Вниз тянули нас покато...

Ни вина, ни старикана,

С кем беседы вел когда-то.

В затрапезнейшей глуши

Загнивают Кадаши.

"Очи черные" налей

За похмелье Кадашей!

- Очи вымершие,

Ночи вымерзшие.

Сколько раз

Все из-за вас

Я на Балчуге - "атас!" -

По цыганским буеракам

Уходил в полночный час.

Под круженье фонарей

Наплевать на все, налей!

Ради Бога, осторожно:

Мальчик льдистою дорожкой

Все скользит, скользит, скользит...

Парапет, обрыв, гранит...

Время цепкое хранит

Этот мир и этот быт,

Боль пропавших журавлей

В сером небе Кадашей.

Тонет прошлое во лжи

Ворожи ли, вороши:

Все ушло из этой яви...

В теплой вони на Канаве

Полудиких уток стая

У заснеженного края

Торопливо корма ждет...

Жизнь прошла и не придет,

Отвернись и не тужи...

Вздох: "Прощайте, Кадаши!"

Напоследок Алена-Американка получает пощечину от моей дочери – за все: за мать, за то, что приходится бросать институт и идти работать, за перестройку, за гуманитарную помощь и за крашеные под орех волосы. С горящей щекой, в соплях и слезах, Алена пересекает шереметьевскую границу, чтобы больше никогда не возникать и не вспоминать родину своих предков.

В первый же калифорнийский вечер мы едем на берег океана.

Сильный отлив обнажил осклизлые, в коричневых венозных водорослях, корни седых скал. Первозданный тектонический хаос, предчеловеческая геология, упругий и безлюдный ветер над бесконечным простором. Где-то там, дальше, чем заходящее солнце – покинутая земля и люди, считающие меня погибшим, умершим, перешедшим в другой мир.

Мне хочется упасть в прибрежные травы, чтоб больше не видеть заунывный след самолета в пустующем небе, но кругом – неуютные скалы, чахлый песок и враждебные мне колючие суккуленты. По-над волной барражирует короткая вереница пеликанов, этих пернатых боингов.

И я начинаю выть, на той же ноте, что воет одинокий ветер, выть до полного забытья, в заботливом объятьи новой жены и новой жизни.

Потом пошло обыкновенное врастание. Я освоил автомобиль и пошел в таксисты, ни черта не понимая своих пассажиров и не успевая прочесть названия проносящихся поперек нас улиц. Кого, как и куда я перевозил, не имело ни малейшего значения – я заколачивал свои 100 долларов за ночь и был, в общем-то, доволен.

Как занесенный ветром сорняк, я врастал в американскую тучную почву, предоставленный сам себе: мотался на своем кабысдохе по Америке от океана до океана, научился устойчиво зарабатывать и даже немного говорить по-американски.

Когда я уже почти встал на ноги и получил постоянную работу, Алена подло бросила меня, по-американски небрежно, как в России кидают иностранных партнеров. Эта подлянка не пошла ей на пользу – ни карьеры она толком не построила, ни жизнь свою не наладила, скрежет одинокой жизни сделал ее тихой пьяницей и тайной наркоманкой с фуриозными наклонностями в общении с людьми. Кончила она в психушке, в пустом одиночестве напрасно затеянной жизни.

Я был у нее всего раз.

Крыша у нее, кажется, поехала окончательно.

- Почему ты лжешь мне по-русски? Ты – американец! Русские не умеют врать. Я знаю – мой отец был русским, а ты – американец, потому что умеешь врать!

Ее возмутило, что я умею делать деньги – ведь по ее представлениям это дано лишь женщинам, независимо от их национальной принадлежности, а русский мужчина умеет только работать, пить водку и рассуждать о жизни.

Начинается земля, как известно, от Кремля

Впервые за четыре месяца я попал в центр. Вышел из метро «Площадь Революции»…

В советское время в треугольнике ГУМ-ЦУМ-Детский мир ежедневно бывало до полутора миллионов человек. Самый толкучий пятачок Москвы. Теперь – самый тихий и безлюдный. Перед метро – всего один шальной развал – тетка торгует носками и еще чем-то нижним. Покупателей – нет. На ступенях музея Ленина – еще один торговец: значки и медали. На Манежной площади перед несуществующей более гостиницей «Москва» (ее силуэт теперь только на «столичной») – два ларька с хот-догами и баночными безалкогольными. Вот и вся коммерческая активность. Почти вся – тут полно переносных платных туалетов. Кому-то в голову пришла идея, что именно сюда люди рвутся опорожнить свои пузыри и кишечники и не просто так, а заплатив 10 рублей за крайние неудобства, но зато – с видом на Кремль. Однако из всех говнюков здесь ошиваются только «Идущие вместе», по которым плачут узкоколейки. Юные наймиты Кремля протестуют против Большого Театра, в очередной раз демонстрируя вакуум в черепных коробках.

В Москве глупей телевизионной рекламы только реклама в метро.

Топчешься в толпе перед эскалатором, а на тебя сверху:

-если ты не знаешь, куда вложить деньги, инвестируйся и покупай пакеты акций Мосгортудасюдалимитед.

Интересно, у кого в этой толпе есть проблема инвестиций? И сколько таких – одна сотая или одна тысячная процента?

Народ угрюмо не смотрит по сторонам на висящие по длине всей кишки эскалатора рекламные щиты: “Москва-2012: Imagine it now”, «Город – сочетание индивидуальностей», приглашение на телесериал, прошедший два месяца тому назад, совсем уже сюрное «Купи газету «Антенна» и получи 10 телевизоров!». Наверху репродуктор предупреждает: «не верьте самовольно расклеиваемой рекламе – в ней может быть заведомая ложь». Можно подумать, что платная реклама содержит незаведомую.

Вообще, рекламный бизнес в Москве и особенно в провинции продолжает быть скорее обезьянничанием, чем бизнесом.