На оттяге

Даже не жанр – судьба театра на Юго-Западе: трагическая карикатура. Это – сложнейший жанр, который не выстроишь, но можно только выстрадать и прострадать. Или получить – как клеймо, тавро и проклятье. И это схватывается, чувствуется с первой же встречи с театром и тянется долгими годами знакомства. Это впечатано в репертуар и в каждый спектакль, читается в портретах и биографиях актеров. Это растворено в недрах и подвалах, из которых, собственно, и состоит театр, бывшая сапожная мастерская, бывшая декорация к фильму «Ирония судьбы», бывшая московская безликость, вдруг обернувшаяся таким вот ликом – смешным и страшным. Театр на Юго-Западе – Полишинель московской театральной жизни: фигура жалкая, трагическая и вместе с тем недосягаемо и тайно возвышенная над глумящейся и хохочущей толпой. Юго-Запад полишинелен еще и тем, что все его герои и все его зрители – немного Башмачкины.

И потому у театра своя, специфическая, публика, свой зритель, некий московский хулиганствующий интеллигент, завсегдатай ночных кухонь и скандального андерграунда.

Этот зритель заполняет собой обычно не более четверти зала, но именно он живет в спектакле, ему адресованы реплики и действа на сцене, через него проходит грань между актерами и публикой.

И несколько раз в году они – актеры и зрители театра на Юго-Западе – позволяют себе оттяг, называемый капустником, хотя капустник – понятие сугубо весеннее, масличное, когда идет мясопустная неделя (отсюда и капустные пироги, украшающие театральный междусобойчик) перед Великим Постом, во дни которого играть в театре и бывать в театре грешно.

Помнится, все начиналось со спектакля «Театр Аллы Пугачевой», развеселой пародии на популярную эстрадную певицу, еще не возглавлявшую российскую поп-мафию. Это сейчас мы живем в эпоху обнаглевшей и обожравшейся Хрюши Борисовны с придурковатым и хамовитым Филей. Театр, однако, продолжает трепетно и любовно относиться к диве.

Была еще «Встреча с песней», талантливо пародировавшая напыщенный пафос и бутафорские страсти отечественной и зарубежной эстрады. Вместо подлинных чувств – заученные страсти, которым даже не нужны наркотики.

Спектакль «Капустник», блестяще и просто конферируемый Валерием Афанасьевым (а раньше роль конферансье исполнял Валерий Белякович): развеселая и разухабистая карикатура на нашу поп-эстраду, опошленную донельзя, сиропливую и серотскую.

Все номера «Капустника» хороши, но некоторые – не просто хороши, а замечательны и потому требуют хотя бы краткого упоминания.

Ну, например, потрясающе монументален наш певун-законодатель, айсберг и бизон советско-российской песенной эстрады, выездной, но невъездной поп-мафиози, король фанеры (актер Александр Горшков).

Совершенно очаровательны Митьки, Неваляшки (особенна та – усатая бэби), Мешковинка – то, что называется умора. Эти номера – да на балаганной площади, да под блины и сжигаемую Кострому, да при стечении…

А пахмутовское «Забота у нас такая»? Этот комсомольский стук и юношеская подслушка, эта мгновенная перестройка под быстро меняющуюся генеральную линию, этот неувядающий, бестрепетный взгляд в светлое будущее, такое пустое-пустое.

Больше всех, не считая, конечно, Афанасьева, в спектакле занят Михаил Белякович, невероятно пластичный и подвижный, с выразительной рожей трагического идиота.

Неподражаем и Олег Леушин, исполняющий чудо и чудовище нашей эстрады, многополое Моисеево.

Когда на сцене Карина Дымонт, жди залихватской выходки оторвы. На сей раз она перевоплотилась в кошку и была игрива, коварна и извивна, в контраст манере исполнения Ржевской.

Сердючка (вот еще одно транссексуальное явление, рекордсвумен пошлости) двоилась, троилась и множилась на сцене, многоликая и разноплановая, вплоть до усатости.

«Часики»: Михаил Белякович выволакивает на сцену заводную Ольгу Авилову – и как ножом по сердцу: так она похожа на своего трагического отца. Весь этот номер, конечно, хорош и разыгран мастерски, технично, но – криком хочется кричать: «Он жив в ней! Жив!» Этот номер предварялся размышлениями Ведущего о семейных традициях и династиях в театре. Это, между прочим, означает, что и мы, зрители, должны приучать наших детей к Юго-Западу.

Мы посыпались со своих тесных кресел друг на друга, когда трое на инвалидных колясках во главе с А. Горшковым исполняли Серегу, русского рэпера, чемпиона мира по скоробубнению.

Жуткий дуэт «Пятницы» – контрастный вопль о нашей армии, состоящей из патологических салаг и еще более патологических воров. Защитники отечества в смирительных рубашках – таков приговор, диагноз и эпикриз этого воинства.

Конечно, не все номера «Капустника» равноценны. «Батьку Махно» в исполнении «Любэ» сопровождало матрешечное войско от Володи Ульянова до Володи Путина. Пахнуло развалами турторговли на Арбате. Маски есть маски, но эти ребята и при жизни были страшноваты и мрачноваты. Нет, не смешно и жутковато общаться с этими вурдалаками, особенно последним, царствующим…

Дань была отдана практически всем жанрам «сборного концерта», которые устраивались в конце каждого съезда или по случаю каждого госпартпраздника. Была даже опера – с нарочито декоративными страстями а ла Большой.

Контрастным откровением всей этой вакханалии стали живые голоса бардов театра, спокойный перезвон гитары, умные и добрые слова песен, сомасштабность актеров и зрителей: так бывает в нашей жизни – сквозь бесконечные и утомительные новогодние голубые огоньки мы вдруг находим друг друга, чтобы сказать что-то нормальное и действительно важное.

Отдухарились.

Спектакль кончен.

Мы давно так не смеялись.

А смех все еще стоит в голове и горле, и тянется от театра по снежным тропкам и метелистым тротуарам. И постепенно сменяется в рвотном позыве на нашу замызганную и замурзанную, всю в блеске нищеты попсу, что так под стать и нашей карикатурной Думе и нашему карикатурному президенту: ведь это мы и есть, это для нас и только для нас, и никто в мире, кроме нас, жрать это не будет и не сможет.