Начало жаркого лета (о чем не пишут российские газеты, серия 8)

Два огромных уличных рекламных щита рядом с метро «Щукинская». На одном – «Купи газету «Антенна» и выиграй 10 телевизоров», на другом – «Купи квартиру и выиграй бейсболку». Никто не обращает внимания на то, что из нас делают идиотов. По любому.

Последняя новинка кремлевских политтехнологов: покупной народ. Все началось с митингов «Идущих вместе» по сто рублей каждому митингующему в защиту Путина. Потом – мощная, шестидесятитысячебезголовая манифестация-демонстрация «Наших» по сто рублей за каждую поюще-орущую глотку, митинг протеста против Ходорковского у здания суда – по сто рублей за стояние под охраной милиции и ОМОНа. В принципе можно, заплатив всего полтора миллионов баксов, организовать грандиозное шествие в любой, самой горячей точке Москвы (например, на Ленинском проспекте и Октябрьской площади) и России с грозными плакатами «Долой наш народ!». А что, сто рублей-то в хозяйстве – не лишние. Впрочем, сотней рублей тут уже не отделаешься. Студентов нагнали со всей России: им надо оплатить проезд и проживание, включая питание. У путлерюгенда уже сложилась иерархия: командиры взводов, рот, полков и дивизий: этим надо платить по шкале геометрической прогрессии. По поводу массового отсутствия студентов деканаты и учебные части боятся пикнуть – все сильно напоминает Германию 1933 года и Китай времен культурной революции. Нет сомнений, что мы доживем до того, когда наши иудейско-интеллектуальные головы будут разбивать об асфальт и другими орудиями пролетариата.

Газета «Труд» в номере от 11 мая в статье Виталия Головачева «Стала ли получка весомее?» опубликовала любопытную табличку:

Сколько того или иного продукта можно было приобрести на среднюю месячную зарплату в 1988-ом и какова покупательная способность ее была в феврале 2005-го года

продукт	1988 г.	Февраль 2005 г.	Удешевление (более 1.0) или удорожание (менее 1.0) товара за период 1988-2005 гг.
Хлеб ржаной и прочий	1110 кг	512 кг	0.46
Молоко цельное	863.7 л	468.3 л	0.54
Капуста	1295 кг	732.5 кг	0.56
Хлеб пшеничный	598 кг	345 кг	0.58
Картофель	1227 кг	792 кг	0.62
Морковь	972 кг	607 кг	0.62
Сметана	196 кг	128 кг	0.65
Пиво отечественное	390 л	255 л	0.65
Свинина	96.7 кг	64.1 кг	0.66
Говядина (кроме бескостного)	94 кг	73.8 кг	0.78
Куры (кроме окорочков)	92.5 кг	106.4 кг	0.87
Масло сливочное	66.8 кг	77.7 кг	1.16
Масло подсолнечное	138 кг	188.4 кг	1.36
Яйца куриные	2120 шт	2937 шт	1.38
Сахар	262 кг	384.3 кг	1.47
Водка (40%)	14.5 л	53.7 л	3.70

Любопытно, не правда ли? Ничего катастрофического: ну, подумаешь, вдвое меньше теперь можно купить хлеба, молока и капусты. Катастрофическое явление только одно – безудержное падение цен на водку: теперь ее чуть не вчетверо больше можно купить и выжрать на свою среднемесячно-среднестатистическую, аж 53.7 литра в месяц). Если помнить, что большинство цен контролирует (это мягко сказано, на самом деле – диктует) государство, то становится понятным, кто спаивает народ. И совершенно неважно, как зовут это государство – Ельцин, Путин или Жириновский.

А теперь то, о чем газеты и вовсе умалчивают. Потому что стыдно и неудобно.

Вот те же цифры, но по другим, непродовольственным статьям (за единицу принят объем товара и услуги, который можно было приобрести в 1988 году за среднемесячную зарплату):

Товары и услуги повседневного спроса	Удорожание товара или услуги за период 1988-2005 гг
Билет в купейный вагон Москва-Симферополь	0.65
Единый проездной в Москве	0.32
Авиабилет Москва-Симферополь	0.24
Билет на футбол	0.12
Билет в театр	0.11
Ежедневная газета	0.11
Телефон-автомат	0.07
Баня	0.07
Билет в кино	0.06
Стрижка «под ноль» в парикмахерской	0.05

Плебс, люмпены, пролетарии – какими только кликухами не награждают свой народ его избранники и его интеллигентская совесть. А ведь мы гораздо ниже того римского отребья – нам даже хлеба и зрелищ не полагается, только водка.

Все эти грустные размышления навеял мне спектакль театра на Юго-Западе «На дне»: грустно от бесконечности, неуничтожимости и бессмертия зла в нашей стране. Вот только таких благородных бомжей, как Сатин, Лука или Клещ уже не сыщешь, как и таких мягкотелых ментов, как Медведев тоже…

Еще один любопытный, как говорили в 19-ом веке, «физиологический» сюжет из нашего светлого настоящего.

Решил я на всякий случай (а вдруг помру) прикупить участок на кладбище поблизости от родителей. Нашли со смотрителем подходящий бесхоз. Оформили. Я оплатил.

- Дорого, – жалуется кладбищенский жулик, – и с каждым годом все дороже и дороже. Полтора года назад этот же участок стоил бы вдвое дешевле.

- А отчего зависят цены у вас?

- Так ведь и жилье подорожало в два раза.

В условиях, когда городская земля практически еще не имеет цены и дорожает не она, а сами постройки (уникальная ситуация, столь необычная для Америки, например), кладбищенская цена на землю формируется исключительно кагебешным образом, ведь цены на новое жилье определяет Лубянка, крышующая строительную индустрию и строительный бум в Москве и стране.

Основная тема сегодняшнего репортажа – региональная политика.

В Саратове прошла очередная ежегодная, уже 22-ая сессия по региональным проблемам экономической географии. Тематически она была посвящена проблемам взаимодействия города и деревни, и потому, чтобы «въехать» в непривычную для себя тематику, я объехал Саратовскую, Тамбовскую, Пензенскую, Самарскую и Ульяновскую области. Степень потрясения, конечно, была разная, но общее впечатление от всей этой территории, благодарнейшего, с точки зрения сельского хозяйства, куска России удручающее: вести сельское хозяйство здесь просто некому. Плотность сельского населения колеблется от 5 до 11 человек на квадратный километр (в сходных условиях Канзаса и степного Колорадо эта плотность, при условии более высокого уровня механизации, составляет 20-30 человек). Население явно жмется к железным дорогам, вдоль автотрасс деревни напоминают старческие рты с сильно поредевшими и прогнившими зубами, вне автомагистралей и железных дорог людей вообще нет, и лишь остовы церквей говорят о том, что здесь когда-то были села. Сеть проселочных дорог, тех самых ухабов, по которым еще так недавно мотались герои незабвенной «Затоваренной бочкотары» Василия Аксенова, практически отсутствует. В Тамбовской области ощущение такое, будто Тухачевский вот только что прошел со своей армией и всех уничтожил. Не пахано – не сеяно. Даже в базарный день рынки райцентров абсолютно пусты – и город и деревня живут натуральным хозяйством. В некогда шумных райцентрах теперь задержка на пять лишних минут чреваты суицидом. Примерно половина пахотнопригодных земель вспахана – остальное стоит пустошью. Несколько лет такой пустоши – и она зарастает мелким кустарником. Земля дичает без человека на глазах. Из половины вспаханного только половина засеяна (июнь месяц!), а на половине засеянного что-то взошло. В середине июня я даже застал поле, где шла вспашка…

В прирельсовой зоне деревня урбанизирована до трех-четырехэтажек, донельзя обшарпанных. В каком-нибудь зачумленном, но уж очень типичном Узунове в каждой четвертой квартире торгуют на станционном перроне картошкой и другими дарами личных огородов, в каждой второй – водкой, пивом и магазинной бакалеей, в каждой первой – пьют, храня вековые традиции и устои семейного пьянства.

Каждый город и поселок убежден, что он – самый грязный. В этом споре-конкурсе все сходятся лишь в одном: Чубайс – сволочь, а Путин с ним заодно.

Самое плачевное состояние – в Саратовской области. Столько, сколько здесь напортачил губернатор Аяцков, будет помниться многими и долго. А ведь горе-губернатор – из аграриев. Во все прошлые времена ему грозило бы лютое наказание, при Петре или Сталине его бы вообще казнили. Теперь – «демократия»: Аяцкого отправили послом в Беларусь, где два бывших агронома наверняка найдут общий язык и составят единую, одну на двоих, извилину.

Сельскохозяйственной жемчужиной Саратовской области является Заволжье, то, что до 1941 года называлось Республикой немцев Поволжья.

Немцы были приглашены сюда Екатериной Второй и за три года, с 1762 по 1764 год быстро заселили и освоили эти степи. Были эти немцы вовсе не германскими, а швейцарскими. За сто лет они превратили Россию в крупнейшего в мире производителя зерна и успешно конкурировали на европейском рынке с американцами. Жили немцы своими хуторами, селами и городами, не пуская к себе russische Schweinen Разумеется, нам, еле-еле дотягивавшим со своим зерном до следующего урожая, нам, продолжавшим жить в деревнях при рабовладельческом строе, было неприятно наблюдать успехи и урожаи проклятой немчуры. К концу 19 века травля и гонения на «штундистов» достигают апогея. Немцы пригрозили: если эти безобразия не прекратятся, они покинут Россию. Генерал Тотлебен, герой Севастополя и этнический немец, ездил по немецким колониям и раздавал от имени царского правительства гарантии. Русские, однако, не переставали притеснять баеров, и тогда многие из них, еще до первого исхода из России евреев, тронулись в Америку. Там, в Колорадо, Канзасе, Миннесоте, Миссури и других штатах Среднего Запада они возродили свои хозяйства, свои сорта пшеницы, свое хлебопечение, принеся славу американскому сельскому хозяйству и потеснив всех на мировом зерновом рынке.

В 1918 году оставшиеся в Поволжье немцы объединились в Республику немцев Поволжья, которая, кстати, занимала и заволжские, и приволжские земли. 28 августа 1941 года республика аннулируется, а немцев беспощадно и противоправно переселяют в Казахстан, в Сибирь и на Алтай в этнические спецпоселения, даже не вспомнив (точнее, просто не зная), что эти немцы никакого отношения к Германии не имеют, и родственные связи если и поддерживают, то только со швейцарскими немцами.

В 90-е годы немцам Поволжья, спустя 50 лет после изгнания, разрешили вернуться на землю своих предков. Естественно, немцы пожелали восстановить свои моноэтнические поселения, как они и жили в Казахстане, Сибири на Алтае. Естественно, им не разрешили. Естественно, почти все они снялись и уехали в Германию, которая никогда не была их фатерляндом, но в которой немцев любят независимо ни от чего. Сейчас немногие оставшиеся немцы по большей части являются посредниками между немецкими фирмами и Россией. Они ведут свои посреднические гешефты с немецким упорством и успехом, в целом живут неплохо, но о попранной справедливости и отсутствии извинений помнить будут всегда. Кстати, уверен, что никакие льготы на них, как на репрессированных по этническому признаку, не распространяются.

Что сейчас представляет собой Заволжье?

Здесь на тучных черноземах огромной равнины сконцентрированы почти все поливные земли Саратовской области, однако поля в основном заняты, если заняты, сеянными травами. По себестоимости – золотая получается травка. Зато почти не требует никакого труда и ухода. Это не огородничество, не технические культуры, и не бахчевые. Земли понемногу захватываются трудолюбивыми корейцами и скотоводами-казахами. Овечьи отары теснят русских земледельцев. За овцами потянутся волки, а сама степь быстро превратится в пустыню, но это – мелочи. Земля, один из лучших кусков русской земли, никак не дается русским. А кремлевский стукачок лается с латышами за клочок песчанистых пустошей пустопорожней Псковской области, с японцами – за какие-то скалы в океане…

Москвичу местные цены на недвижимость кажутся сказочными: стандартная дача под Саратовом стоит столько же, сколько место на столичном кладбище – около трех тысяч долларов, корова с двумя телятами – вдвое дешевле.

Плацдарм конференции оказался точной миниатюрной копией региональной ситуации в стране.

Представители более или менее средних областей, не преуспевающих, но и не терпящих бедствие (Тверская, Коми, Мари Эл, Мордва), а также московские гранды, сведущие в международных делах и зарубежном опыте солидно и интеллигентно рассуждали о том, что государственная региональная политика должна заключаться в помощи депрессивным районам: финансовой, материальной, законодательной, интеллектуальной и разных прочих видах помощи.

Агрессивные регионы-«доноры», те, что якобы выручают всю страну, к примеру, Красноярский край, с энтузиазмом рассказывали о своем светлом будущем: о том, какие многомиллиардные инвестиции собирается вкладывать Дерибаско и другие олигархи в амбициозные проекты. Бессмысленность этих проектов мало смущала энтузиастов: завораживали миллиарды и десятки долларов. Здесь, на базе Богучанской ГЭС намереваются превращать австралийский глинозем в алюминий. Это совершенно неважно, что при перевозке на столь длительное расстояние этот весьма капризный груз (необыкновенная текучесть, пылеватость, гигроскопичность и т.д.) по цене окажется несколько дороже алюминия. Это совершенно неважно, что стране уже некуда девать алюминий. Это совершенно неважно, что Красноярский край уже перенасыщен алюминиевыми и глиоземными производствами – романтика великих строек еще стучится в наших сердцах и висках.

Такова же стратегия добычи и экспорта отсюда найденной на Таймыре нефти, разработки рудных месторождений и новых предприятий лесотехнического комплекса.

Важно действительно не это, а такая немаловажная деталь, как федеральное финансирование всех тех новостроек и объектов, которые априорно не будут давать прибыли, которые убыточны: железные дороги и морские порты, соцальная инфраструктура и инженерные коммуникации. В Кремле уже, кажется, сторговались о таком своеобразном участии федерального бюджета в новом рывке наших естественных, полуестественных и неестественных монополий. По сути, все регионы, включая и самые депрессивные, вынуждены будут вкладываться в эти проекты, совершенно безвозмездно и без всяких шансов на участие в прибылях.

Наши традиционно депрессивные территории: Чита, Бурятия, Тува, Камчатка и иже с ними безмолвствуют: у них нет сил ни на участие в конференциях. на на развитие науки, ни на подачу голоса.

Реальная региональная политика в России – это выкачивание последних соков из депрессивных районов, находящихся в инвестиционной тени уже много десятилетий, и перекачивание этих соков в процветающие регионы, жирно откатывающие тем, кто у корыта власти, от своих сверхприбылей и щедрот.

И это происходит не только на федеральном уровне.

Типичным стал факт, что внутри областей дотациями, субсидиями и привилегиями пользуются не отстающие и гибнущие районы, а наиболее богатые и благополучные. В Саратовской области, например, таким фаворитом является Балашовский район. Про Балашов, бывший когда-то областным центром, говорят: «Саратову – власть и слава, Балашову – хлеб да сало».

Механизм такой региональной политики совершенно одинаков – что на уровне республик и областей, что на уровне районов, что на самом низовом уровне бывших сельсоветов: обласканы те, кто может осуществить весомый откат в жадные и жаждущие карманы президентов, губернаторов и первых секретарей райкомов или как их там теперь называют?

И потому назвать эту воровскую практику региональной политикой – Богородица не велит. И потому единственный достойный путь для каждого объекта власти – стиснуть зубы, мобилизовать и напрячь все свои интеллектуальные ресурсы и, вопреки воли сверху, стать субъектом региональной политики, заняться и самоизучением, и самоуправлением, и саморазвитием.

Теперь вам понятно, почему губернаторов и мэров решено не избирать, а назначать7

Чтобы понять, о чем не пишут местные газеты, я накупил в Саратове в киоске несколько местных периодических изданий, а к ним – воблы и пива, чтобы хоть как-то совместить полезное с приятным. Четырехполосная газета стоит всего лишь два рубля, но даже это, как оказалось, дорого: от этого унылого чтения дышит такой тоской, что готов бежать в любую глушь, к любой тетке. Впрочем, скука и уныние растворены по всему городу. Из крупных городов России Саратов, некогда бывший культурной столицей Поволжья, деградирует быстрее всех. Кто может, бегут в Самару, Нижний, Москву. Трамваи в городе постепенно отменяются и исчезают, но убрать рельсы – не хватает ни сил, ни денег.

Пуста и некогда оживленная Волга…

ВАЗ готовится к предстоящему и недалекому краху. Заводские, от генерального до последнего слесаря, тешат себя напрасной надеждой: «Выстоим и сохранимся». Они опять надеются, что государство спасет их от напора иномарок и автогигантов Востока и Запада. Они не хотят видеть, что, кроме самого Тольятти, уже никто не гоняется за их «Жигулями», а в Тольятти ездят на этих каретах прошлого только потому, что они продаются здесь по заводским, бросовым ценам.

А пока завод интенсивно сбрасывает с себя «социалку»: детские сады и ясли, дома отдыха, больницы, профилактории, клубы и пр. Когда ВАЗ, приносящий сегодня половину бюджета всей Самарской области, рухнет, за воротами останутся десятки тысяч безработных. К полнейшему безденежью присоединится еще и полная разруха всей социальной инфраструктуры. Об этом сейчас как-то уж очень зябко думать, а потому и не думают. Почти никто.

- И почему это Путин думает, что мы – не Украина, не Грузия, не Киргизия и даже не Молдавия? – говорит мне опытный пенсионер, сосед по купе, весь вечер угощавшийся аптечной перцовой настойкой.

Наш поезд, крадясь меж свалок Казанской железной дороги, вкрадчиво вползает в Москву.

День независимости

Поезд вползает в московские дебри.

Дрязги и дребезги,

пух с тополей,

в недрах гаражно-барачнейшей мерзости,

сидя на ящичной таре: «налей!»

Мало знакомые, жрущие мало:

«Нам независимость – но от кого?»

Скользкие рельсы, зловонные шпалы,

старое, в мухах и смраде гавно.

Город меняется, красится, пудрится:

бывшие красные – разных цветов.

Водка за сорок, копченая курица,

больше безмолвия в скудости слов.

«Выпьем за Родину! Выпьем за Сталина!

Выпьем за наши грехи и дела!»

Под тополями – асфальта испарина,

а по асфальту – тачки кидал.

Город богатеньких – город для бедненьких,

для не нашедших судьбу и себя,

золото – органам, гривенник медненький –

нам по карманам, мелко звеня.

Смутно и тошно о будущем спорим:

«Что, докурили? Тогда наливай!» –

«Ох, вы дождетесь, укрывшись заборами!» –

«Будет тогда и у нас Первомай»…