Гибель героя

С самого раннего детства он твердо знал и был уверен, что бессмертен, что не умрет, а погибнет как герой, потому что он рожден героем. По ночам, засыпая в детском сладком одиночестве, он переживал эту героическую гибель и счастливо засыпал – и сны продолжали это захватывающее зрелище.

В возрасте становления ломки, неистовстве и безразмерности негатива ко всем и всему он впервые вкусил жуткий и леденящий восторг суицида, который потом преследовал его всю жизнь. Его навсегда заманила и заворожила темная бездна, открывающаяся с парапетов мостов, балконов и карнизов высоток, краев обрывов глубоких оврагов и каньонов. Его навсегда заблазнили острия ножей и бритв, любое огнестрельное, петли, снотворные таблетки и любые глубины. Его тянули в них и на них неодолимо и властно.

Ужас и восторг, пережитые им в первую, не совсем удачную, но, слава Богу, и никому не открывшуюся попытку суицида, уверили его в его героической стезе и неминуемости гибели, раньше или позже.

Он рано начал пить – и сразу нелепо мо многу, до бесчувствия или безобразия. Вино не веселило его, но вдохновляло – на яростные безобразия и гибельные, рискованные шаги, полные жестокости или опасности.

Он не мог объяснить себе, когда и почему его вдруг нестерпимо тянуло напиться. Именно напиться, а не выпить.

И он избегал пить и безобразничать с кем-нибудь, делить свое возвышенное безумие. При этом, напивался он самой отвратительной дрянью, считая, что хорошие и приличные напитки недостойны его одиноких страданий, мучений и восхождений-нисхождений, которые он называл для себя нравственным траверсом – от поэзии до скотства и вновь к темным и мрачным поэтическим смыслам тевтонского и готического профиля.

Он где-то работал, всю жизнь, несколько раз меняя и саму работу и свои должности, но он считал все это неважным и несущественным, потому что любая его работа действительно была неважной и несущественной.. Поэтому, когда он кончил работать, он не почувствовал ни облегчения, ни сожаления, он вообще ничего не почувствовал, так как работа была изначально унизительно неважной и несущественной для него, да и для всех остальных также. Она не имела никакого отношения ни к его героизму, ни к его гибели, ни к его бессмертию, ни к нему по сути, она была лишь досадным и тягостным обстоятельством жизни, таким же, как его семья, жена, родители и дети.

Он всю жизнь требовал к себе отношения как к герою, но требовал тайно, потому что понимал, что пока он не погибнет, он не может, не имеет оснований требовать к себе отношения как к герою. И невысказанность этого требования делала его отношения с людьми нелепыми и натянутыми, особенно с близкими людьми.

В семье также все было неважно и несущественно, и он не мог понять, да никогда и не задумывался, отчего это окружающие его всегда так насуплены и нахмуренны. Ему казалось, что они все понимают, но не хотят смириться и покориться его избранности, отличности от них и всех прочих. Иногда ему доставляло удовольствие немного помучить их, покочевряжиться, покуражиться, показать наглядно им, кто он таков на самом деле – он с удовольствием наслаждением читал ужас в их взглядах в такие моменты, ведь это был священный ужас, молебственный и истошный.

Став глубоким стариком, он судорожно и цепко крепился, карабкался за жизнь, чтоб не помереть от болезней и старости. Украдкой от всех он страдал и даже малодушно хотел помереть, мучимый и хворый, но из этих мелких и недостойных мук выходил еще более окрепшим и затвердевшим в своей невозможности умереть просто так. Он видел в своих болезнях и немощах лишь испытание, зная, чем дальше, тем с большей уверенностью, что все это ненапрасно, что главное – впереди и несомненно произойдет.

Он видел, что мерзеет с каждым днем и часом, что его еле выдерживают и сносят, что проклятья – его постоянные спутники теперь. И это помогало ему питать свою гордость и свои надежды, которые скоро, совсем скоро, начнут воплощаться.

Наконец, он, прежде, чем умереть, погиб, как он и хотел, как мечтал с самого раннего и сладостного детства. В очередной раз напившись какой-то дряни до полной неустойчивости и неистового гнева на весь мир, он утонул в котловане очередной стройки подле дома. Его гибель не была опошлена ничьим присутствием и свидетельством.