Шизофрения нравов на сцене и в жизни (по постановке «Самоубийцы» в театре на Юго-Западе, по пьесе Н. Эрдмана)

Бывалый: как это неприятно!

Балбес (вылезая из пороховой бочки): Да, это ужасно. Он всегда делает глупости.

Трус: У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... (выпивает, икает и вновь впадает в задумчивость) Златая цепь на дубе том... (встает, покачиваясь, и тихо напевает скрипучим пьяным фальцетом).

Балбес (шмыгая носом): ты сегодня невеселая, Маша.

Трус кокетливой походкой выходит на середину, надевает шляпку и уморительно подмигивает.

Куда ты?

Трус: Домой (делает вид, что действительно куда-то уходит).

Бывалый: странно (добривается топором, отрывает от рулона кусок туалетной бумаги и стирает им остатки пены на лице).

Я кручу это кино в своей голове, сидя в первом ряду, сбоку, на приставном стуле, в театре на Юго-Западе. Пьеса называется «Самоубийца», автор – Николай Эрдман. Фильм – «Три сестры», по Чехову.

Нас уже ничем не удивишь: ни тем, что драма Чехова может интерпретироваться как комедия положений, ни тем, что в скучнейших умосхематизмах Эрдмана поют и пляшут мужики, переодетые в цыганок, ни тем, что десять лет войны в Чечне все еще полны надежд на рыночную экономику, ни тем, что в президентах – презренный и мелкий шпион и соглядатай. И никакому театру уже не угнаться за эксцентрикой нашей жизни – даже и пытаться не стоит, а потому любую пьесу надо рассматривать как продолжение событий на улице или телеэкране, где все играют не свои роли, путают слова, сроки, партийности и совесть с иномаркой.

Зачем нужен сегодня театр?

И нужен ли он нам, живущим в этом смрадном балагане?

Нам, погруженным в моральный абсурд – что может сказать живущий в этом же кошмаре, также обманываемый и обыгрываемый, как и мы, художник нам? Неужели есть еще что-то не осмеянное и осуждение нами и им самим?

Не устали ли мы друг от друга и от себя самих?

Трижды несчастный и нервный Семен Семенович Подсекальников помирает по ходу пьесы, только ленивый из числа персонажей, включая и Подсекальникова, не успевает над гробом или в ожидании его высказаться по поводу философии смерти и собачьей жизни, в адрес властей вообще и марксизма-ленинизма в частности, но мы не слышим или не хотим услышать в этом ничего нового и интересного. Мы, преодолевая зевоту и блев смерти, поем и пляшем с цыганами, мы с ними никак не относимся ни к смерти, ни к Эрдману, ни к идиотизму жизни первых пятилеток и чисток.

В пьесе, из-за дефицита у автора действия, постоянно передвигают табуретки (очень удобная мебель, тара и декорация). Табуреточные композиции и инсталляции порой очень выразительны, и откровенно хочется поменять узилище для своего седалища на эту прочную и удобную табуретку.

В. Белякович, продолжая традиции своей труппы, состоящей наполовину из тимуров гайдаровичей, наполовину из мишек квакиных, разделил сцену и пьесу между мудрствующими, играющими свои роли «действующими» лицами и небольшим цыганским табором, поющим, танцующим и ничего общественно и идеологически полезного не делающего. В конце концов все кончается именно цыганским хором, а на проблемы бытия нам становится наконец совершенно плевать и даже становится немного жаль, что Самоубийца и его окружение заняли столько нашего времени, места и внимания.