«От тюрьмы и от сумы...»
– да я и не зарекаюсь, хотя ни разу еще и не попадал. Но это странное
путешествие – наглядный пример того, как близки мы все от тех мест, куда Макар...
Тюрьма кругом и окрест нас, тюрьмы так часты и так плотно окружают нашу жизнь,
что небольшие щели между ними также кажутся тюрьмой.
КПЗ на Тихорецкой
Это случилось в
августе 63-го года. Я возвращался с учебной практики, перешедшей в
романтическое путешествие с любимой девушкой. Мы расстались в Батуми. Я успел
побывать в Сухуми и Новом Афоне. В несуразном чемодане – грязная майка,
нестиранная пара носков и полевой дневник, на руке – часы «Победа» за двадцать
рублей, с потрескавшимся циферблатом, в кармане – студенческий билет и
пятнадцать рублей денег. В кассе, обвешанной толпой – никаких билетов никуда. Я
сел в первый же поезд, отдал проводникам
все свои деньги и заснул от усталости и голода. Вагон был пуст.
Меня сняли как безбилетника на
станции Тихорецкая, предварительно оформив протокол о задержании. Вагон был все
также абсолютно пуст.
На станции меня сдали в милицию,
отобрали чемодан, часы, студбилет, а деньги за меня сдали контролеры, но я
этого не знал.
Это случилось днем. Весь день я
промаялся в отделении, к вечеру слегка озверел и попытался качать свои права.
Меня отвели в одну из пустых камер
КПЗ и избили. Как я теперь понимаю,
слегка. Самым болезненными были удары сапогами по спине и в живот, когда я уже
валялся на полу, сбитый в два-три удара.
Кровь текла только из носа.
Валяться в камере мне не дали – к
ночи все камеры были забиты.
Забита была и вся привокзальная
площадь.
Меня накормила женщина, которая
пасла на площади 12-летнюю девочку-проститутку, сдаваемую всего за рубль.
Я провел на Тихорецкой трое уток,
каждый вечер умоляя ментов позволить мне спать в КПЗ, но там все места были
заняты более серьезной публикой. В КПЗ я мог поспать только днем.
Через три дня мне вернули все, даже
десять рублей. И первым же поездом я уехал в Москву.
И больше, слава
Богу, в неволю не попадал.
Суздаль
Отчего это,
начиная с Суздаля, все скорбные места моей родины представали передо мной в
каких-то ненастных сумерках, под низкими безнадежными небесами, плотными и
непрозрачными для Бога и Его ангелов?
В Суздале я бывал много раз, еще до
того, как он стал украшением и главной звездой, альфой созвездия «Золотое
кольцо».
И первое, что мне запомнилось здесь
– тюрьма для царевен, вся вина которых только в том, что они не вышли замуж.
Они занимались тут беспрерывным
вышиванием жемчугом и бисером по тяжелым церковным тканям, ломали на этом глаза
и пальцы, безропотно молились молчаливым иконам и уходили в небытие заживо, ни
за что, ни про что.
За этими плотными засовами
содержались и другие враги престола – опальные или несогласные головы людей
знаменитых и влиятельных. Здесь не было ни пыток, ни наказаний, только полная
негласность и безгласность, только смерть заживо, только погребение заживо,
заживо...
Соловки
Построенный как
духовный светоч этого тусклого края, монастырь на Соловках постепенно
превратился в государственную и церковную тюрьму. Началось все с раскола.
Соловецкие монахи слали патриарху Никону слезные письма, что де не могут читать
эти новые тексты и потому молят о разрешении служить и верить в Бога
по-старому.
Давно известно, что чем дурней
приказ, тем неумолимее его исполнение. Так и с реформами Никона, глупыми
донельзя, а потому столь беспощадно внедрявшимися в смиренный народ и
монашество. Невдалеке отсюда, в Пустозерске был сожжен с соратниками неистовый
протопоп Аввакум. А вскоре на Соловки потекли «раскольники», то есть противники
раскола, учиненного Никоном, разжалованного, сосланного, но оказавшего царю
неоценимую услугу: начиная со второго царя из династии Романовых, с Алексея
Михайловича, царь стал одновременно и главой церкви.
На Соловках в каменных мешках
томились и опальные религиозные деятели, и украинские гетманы-сепаратисты, и
польские повстанцы.
После воцарения большевиков сюда
хлынули со всей страны под конвоем и ружьем тысячи и десятки тысяч служителей
черного и белого клира, монахи и священники, иерархи и смиренные служки.
Единственная вина их – упорство в вере. Единственное, что разрешено нести с
собой – священные писания. На костях и крови этих мучеников выросла в конце
20-х годов так называемая обновленческая церковь, один из отделов КГБ, ныне
правящая в стране и даже за рубежом РПЦ.
Когда сосланные на Соловки
священники перемерли, монастырь отдали под школу юнг. В Москве, в Измайлове,
даже есть площадь Соловецких Юнг. Они вошли в историю тем, что сожгли в печах и
козьих ножках огромную и бесценную библиотеку, собиравшуюся монахами веками и
сильно пополнившуюся в 20-е годы. Библиотека та была не только велика своими
размерами, но и включала суперраритеты, рукописные книги Священного писания
15-14 и более ранних веков, иконы и другие святыни, древнейшие и стариннейшие.
Что еще совершила матросня Соловков, не знаю и знать не хочу.
Я был на Соловках осенью 1968 года –
архипелаг только-только перестал быть дачкой адмирала Горшкова и начал
принимать первых туристов и посетителей.
Мы обошли с экскурсоводом ямы и
казематы Соловков, ходили по заснеженным берегам Святого озера, дивясь его
чистоте и прозрачности. Ели горячую распаренную гречневую кашу с огромным
соленым огурцом в монастырской столовой, и в косые окна трапезной на нас струился
ясный и чистый свет подступающей веры и умиления.
Лабытнанги
В
Лабытнангах кончается железная дорога,
отросток от трассы Воркута-Ленинград. Вдоль всей трассы – сплошные зоны. И
Лабытнанги – сплошная зона. И реальной властью в этом поселке, что напротив
Салехарда, на западном берегу Оби, принадлежит зэкам, и ни один начальничек не
чувствует себя живым, если не пошел на поводу зэков. Они, зэки, здесь могут
все. Это они каким-то чудом перетащили через Обь и водрузили на высоком берегу
над Салехардом несколько промасленных паровозов. Это через них проходят все
потоки водки, чая, денег и девочек, это они распоряжаются билетами в
желдоркассе и рабочими местами вольняшек.
Когда на смену или со смены идет
колонна зэков, в окружении собак и автоматчиков, земля гудит от гнева и
возмущения, земле страшно, а тебе хочется прижаться к забору и не дышать.
Ан-2 трепыхается
на высоте 400 метров над монотонной тундрой между Салехардом и Тарко-Сале,
тогда, в середине 60-х, заброшенной факторией, с вонючими донельзя чумами,
собаками, ненцами. Это – вонь застарелых и неизлечимых болезней. Впереди, в
тревожной перспективе – полное уничтожение этого народа и среды его обитания. А
пока над Тарко-Сале – дымы горящих окрест торфяников. А пока в недалеком
Уренгое – грохот ветролетов и вездеходов да тоненькая паутинка заброшенной
«мертвой дороги» Салехард-Игарка. По этой дороге только на отдельных участках
еще может пробежать, пошатываясь и грозя улететь с откоса, щуплая дрезина.
В Юрюдее – уцелевший барак лагеря.
Женского. Такие лагеря, чередуясь на мужские и женские, каждые десять
километров. Стены исписаны изнутри корявыми надписями. Преобладают мат,
сексуальные призывы и отчаяние.
На этой дороге, призванной
удовлетворить похоть величия Сталина, ненужной, бесполезной, прокладываемой
строго по пунктиру Полярного Круга, полегло два с половиной миллиона человек.
В недрах архива Томского обкома
партии я нашел отчет о строительстве другой дороги: Салехард-Новый Порт,
которую проектировал все тот же мрачный Сибгипротранс, эвакуированный
Ленгиппротранс. Дважды на Новый Порт отправлялись конвои с заключенными строить
дорогу и порт. После зимы 1941-42 годов не уцелел никто, включая конвой. После
зимы 1942-43 – также. Только после гибели второй экспедиции строительство было
приостановлено. А вообще-то Усатый хотел строить эту дорогу до Новой Земли, по
Новой Земле и вплотную подойти на вороных паровозах к Северному полюсу. Не
хватало человеческого материала, несмотря на строжайший запрет абортов.
Середина июня.
Самый разгар полярного дня. Весь горизонт, начиная с подошв моих летних
штиблет, занят и заполнен мягкими
увалами абсолютно чистого снега. Мы едем на шикарном козлике из аэропорта в
Норильск. Справа – нелепый остов недостроенной фабрики югославской мебели.
Слева открывается еще более нелепый городской пейзаж: закопченые и
припорошенные угольной пылью ярко раскрашенные пятиэтажки. Дряблый ужас
дешевого домостроения из щелястого бетона. Несбриваемая щетина сложносочиненных
антенн на крышах. Копченый подгоревший, прогорклый снег. Это – Каеркан. В
сталинские времена, когда страна теряла на фронтах миллионы, здесь работала
самая страшная и большая за всю историю человечества фабрика смерти. Норильск
тогда начитывал 1250 тысяч зэков. Строили комбинат, причалы в Игарке, железную
дорогу Салехард-Игарка. Смертность – до 10% в месяц. Ежемесячно гибло более 100
тысяч. Доходяг свозили в Каеркан. Большинство из них уже неспособно было
работать, а потому кормили даже не на положенные по нормативам ГУЛАГа девять
копеек в день. Отсюда, кажется, не вышел никто.
Вайгач
Рассудок и фантазия отказываются
верить, что в шахтах и на рудниках острова Вайгач, начиненного молибденом и
какой-то радиацией, долго существовал лагерь, что здесь вообще можно работать,
что отсюда можно выбраться живым и что этот ад прошел актер Вацлав Дворжецкий.
В его взгляде, где бы и кого бы он
ни играл, всегда отражалась мрачная глубина вайгачских штолен.
Шлиссельбург
В самом горле
истока Невы из Ладоги находится скалистый и валунистый остров Ореховый, а на
нем – полуразрушенная шведская крепость Шлиссельбург, превращенная в начале 19
века в политическую тюрьму для особо опасных преступников. Здесь содержались
те, кто был приговорен к смертной казни или обречен на пожизненное заключение.
Таких, кстати, было совсем немного. За несколько десятилетий здесь было
казнено, кажется, всего 15 человек, в том числе несчастный Александр Ульянов –
болезненный коротышка, страдавший какой-то мучительной болезнью ног. В
экспозиции Секретной тюрьмы, где содержались приговоренные к смертной казни,
имеется лист пожелтевшей бумаги – предсмертное письмо Александра Ульянова.
Старинный витиеватый почерк. Написано, правда, с соблюдением орфографии и
грамматики после 1918 года...
Узники Шлиссельбурга, если не
сходили с ума сразу или не кончали с собой сразу же, становились долгожителями.
Так, например, революционер Морозов провел здесь 16 лет, вышел по амнистии 1905
года на свободу в возрасте 48 лет, а потом прожил еще 46 лет. Он был обласкан
судьбой, властями и обществом, женился на 16-летней девушке. В советское время
был избран почетным академиком (это звание имели еще Сталин и Молотов), а также
получил во владение родовое имение «Борок» в Костромской области – по
иронии судьбы срок в Шлиссельбурге он
мотал именно за освобождение крестьян. Морозов был, таким образом, единственным
советским помещиком.
Четыре последние пожизненные
сидельцы Шлиссельбурга увозили свои пожитки двумя пароходами: лабораторное
оборудование, библиотеки, мебель, картины, гардероб, знаете ли.
У меня в середине 90-х возникла идея
реанимировать туризм в Шлиссельбурге. Я придумал необычный тур
«Шлиссельбургский узник»: клиента доставляют на станцию Мга, черным воронком
доставляют в город Шлиссельбург и на утлой лодке переправляют на остров, в
Секретную тюрьму, в одиночную камеру. Семь дней строгого одиночного заключения,
в арестантской одежде, с очень строгой постной пищей и редкими прогулками,
после чего – сильнейшая баня, банкет в местном ресторане и торжественное
вручение диплома свободного человека.
Цена тура – 550 долларов.
Была закуплена одежда, заключены
договора с мэрией города, охраной острова, милицией, баней и рестораном,
заготовлены бланки дипломов, нанят психолог-наблюдатель. С коллегой я провел на
пробу ровно сутки в камере смертника, на жесткой и узкой койке. Мы питались
скудными консервами и вели непрерывные дневниковые записи. Потом я провел
пресс-конференцию для иностранных журналистов (Би-Би-Си и «Санкт-Петербург
Ньюс»).
-
Как Вам пришла в голову такая идея?
-
Я хотел бы превратить все политические тюрьмы России в музеи или объекты
туризма.
Проект аскетического туризма, почти
совсем готовый, рухнул в историческом музее в Петропавловской крепости –
Шлиссельбургская крепость принадлежит им. Тамошние коммунисты сочли все это
глумлением над страданиям революционеров. Такова была официальная мотивация
отказа. А фактическая – я на переговорах неосторожно оговорился о грубой
подделке посмертной записки Александра Ульянова.
Тобольск
Екатерина Вторая
увековечила себя на теле России самым оригинальным и омерзительным образом. Она
настроила – от западных границ до Дальнего Востока – централов, составляющих ее
имя. Первая «Е» находится в Витебске, Буква «К» – это Лефортовский централ, «А» в Мензелинске, «Т» – на Урале, в Екатеринбурге,
вторая «Е» – Тобольский централ, «Р» в Нарымском крае, .»И» в Енисейске. «Н» в
Якутске, вторая «А» в Магадане, который тогда назывался Охотском. Такая вот
география.
Тобольский централ примыкает к
Тобольскому кремлю. Здесь более трехсот лет провел в ссылке Угличский колокол,
которому по приказу Бориса Годунова, вырвали язык и оторвали ухо. Сам кремль и
еще двадцать городков по Оби и Иртышу строили пленные шведы, с которыми Петр
Первый праздновал свою победу над ними под Полтавой. Двенадцать раз возводили
несчастные скандинавы стены Тобольского кремля, но те падали и рушились.
Дорога, ведущая к Тобольскому
централу называется «улица Свободы»: что-что, а издеваться над людьми наши
величавые августейшие и неавгустейшие власти умеют.
Каждый день по улице Свободы едет
мрачная колонна крытых фургонов «ЗИС-Урал» с зэками – утром на работы, вечером
– по камерам. И тебя передергивает от пойманного в узкой прорези взгляда,
полного жадности и ненависти.
-
Что представляет
собой Ваша тюрьма в плане, если на нее посмотреть сверху? – этот вопрос я задаю
начальнику Мензелинской тюрьмы. Начальник, судя по всему никогда не
испытывавший интеллектуального напряжения, выпал в глубокое недоумение: а вдруг
этот барин вздумал устроить побег для его подопечных?
Он мямлит что-то невразумительное и
несусветное. Еще раз просит показать паспорт и вновь спрашивает:
-а разрешение от начальства у Вас
есть?
Разрешение на что? Задавать вопросы?
После долгих и учительных недомолвок
и замолканий я все-таки узнаю, что в плане тюрьма имеет форму буквы «а», только
перекладинка – совсем хлипкая в сравнении с двумя основными корпусами,
сходящимися под острым углом.
Я вежливо откланиваюсь с
благодарностями, ухожу и спиной чувствую, с каким наслаждением был бы повешен
этим начальником тюрьмы на той самой или любой другой перекладине.
БАМ
На БАМе к концу
80-х не был выполнен ни одним министерством и ведомством ни один план и не
доведен до конца ни один проект. Кроме МВД.
Я видел эти новенькие, почти
глянцевые спецпоселки и лагеря. 14 единиц. Каждый лагерь на примерно 10 тысяч
посадочных мест. 140 тысяч – разовая емкость. Еще пустые, лагеря уже имели штат
конвойных и вертухаев, На вышках – часовые, вдоль заборов – охрана с матерыми
овчарками. Не хватало только транспарантов на въезде «Добро пожаловать!» и
самих зэков.
Хотя чего-чего, а зэков и
зэкообразных на БАМе – вполне достаточно. В Тынде живут расконвоированные
жертвы коллективизации и вредители первых пятилеток. В Бомнаке бывшие кулаки –
не литературные воспоминания, а тертые и страшные наждачностью своих душ мужики.
На станции БАМ, где в сталинские
времена начинался Якутский тракт, усеянный безымянными трупами и штабелями
трупов, все та же зона БАМлага, серая, заунывная, беспросветная безнадежная.
А еще на БАМе – палатки желдорвойск.
Каждая на пятьдесят человек. В центре – печка. У края палатки зимой – минус
двадцать, за палаткой – минус пятьдесят. 50-100% рядового состава желдорвойск –
умственно отсталые, от которых отказывался даже стройбат. Борьба за место у
печки, а, следовательно, за жизнь
велась в рукопашную, на ножах, саперных лопатках и другими орудиями
труда и смерти.
Лубянка
Когда снесли
Дзержинского, у многих, в том числе и у меня, вдруг вспыхнула надежда, что наша
Бастилия будет уничтожена. Или – если жалко тратить деньги на демонтаж, Лубянку
с ее страшной внутренней тюрьмой превратят в музей.
Как же!
И Дзержинского опять поставят,
скорей всего.
А ведь был даже объявлен
проект памятника на этом месте.
Раньше на Лубянской площади кончался
мытищинский водоток – оригинальнейшее гидротехническое сооружение, с акведуками
и другими хитростями. Кончался тот водоток фонтаном знаменитого московского
скульптора Витали.
Когда, перед самой войной, был
закончен канал Москва-Волга от Дубны до Тушина, фонтан заменили Феликсом.
Мы с приятелем (он теперь – профессиональный
дизайнер) решили поучаствовать в том конкурсе. Наша идея заключалась в создании
здесь фонтана искупления, пронзительной и колючей, но красивой, гармоничной
инсталляции, бьющей по совести и памяти: струями, лучами света, острыми
формами... Нам ничего не ответили и
конкурс отменили.
Вилково
В сталинские времена здесь был
небольшой, но один из самых страшных лагерей. Не знаю его официального
названия, но старожилы называли его Камышлаг. От этого лагеря осталось серое
трехэтажное тюремное здание. В конце 80-х здесь располагалось местное заведение
для принудительного лечения от алкоголизма. Один чудак, говорят, прибыл сюда на
принудительное лечение с удочками. Ему довольно быстро объяснили, что значит
«лечение». Попадали сюда люди не по решению суда, без срока и были отданы на
полный произвол и бесправие – а ты не пей!
Камышлаг был действительно страшен –
зэков отправляли на заготовки камыша в топи и хляби островов Дунайской дельты,
по существу, на съедение местным людоедским комарам. Из «экспедиции» никто никогда не возвращался. Камышлаг можно было
считать ВМН, но не льготным расстрелом, а мучительной смертью, предваряемой
безумием.
Тауэр
Англичане –
народ суровый и унылый. Даже от Тауэра с его узниками-государственными
преступниками, осужденными на смертную казнь, веет невероятной скукой. И все
эти ужасы для туристов – такая же тягомотина, как и английские традиции, их чай
с молоком, средневековые бифитеры и скрипучие вороны на газонах и деревьях
серого и безрадостного Тауэра, покрытого дымкой сплина.
Коми
В республике
Коми, точнее, в Коми АССР, был один очень оригинальный лагерь.
Как известно из географии, Болгария
своей Сибири не имеет. И не имеет мест с суровым климатом – страна маленькая,
причерноморская, дунайская, ну, обделила ее судьба лютыми территориями.
А зэков и болгарам хочется держать
не под ласковым солнышком. Гостеприимный ГУЛАГ, предоставил братскому
болгарскому народу кусок лесоповала в Коми. И план по лесоповалу, естественно,
спустил – 1 млн. Куб. в год.
За все годы советской власти в
Болгарии план этот не был выполнен: дунайские и черноморские порты отгружали в
Болгарию по 600-700 тыс. кубометров, заготовленных болгарскими зэками под
Сыктывкаром.
Леспромхоз и поселок болгарских
зэков вызывал чувство законной зависти: одеты были болгары тепло, добротно и
красиво, техника у них всегда была с иголочки, дома – также и даже выглядели
нарядно, гораздо нарядней и
праздничней, чем наши вольняшки. Хотя: наши вольняшки – из
разконвоированных, спецпоселенцы, народ уже отсидевший, но свободы пока
недостойный, недоуниженный и недооскорбленный.
Куба
Тюрьма, где сидел с сотоварищи юный
Фидель Кастро, считается лучшей в Западном полушарии.
Представьте себе сооружение по типу
Колизея, но чуть меньших размеров. Наружу не выходит никаких окон: сплошная
глухая стена. Внутри, там, где в Колизее арена для гладиаторов, находятся
надзиратели. Все камеры, расположенные в несколько этажей по периметру
огромного круга, вместо внутренней стены имеют решетку и потому вся жизнь
внутри камеры открыта для обозрения и наблюдения постоянно. В такой тюрьме
дискомфорт заключения и, стало быть, наказание за преступление, заключается не
столько в неволе, сколько в том, что тебе некуда деться от пристального и
ненавидящего тебя взгляда надсмотрщика. Это невыносимо. Это лишает твою жизнь
любой формы и степени интимности – например за украденную булку, за что, по
кубинским законам, полагается двадцать лет такой тюрьмы.
Сам Фидель, сидел, конечно, не
здесь. Будучи зятем диктатора Батисты, он занимал просторный апартамент, с
шикарной койкой под противомоскитным пологом, ванной, библиотекой и небольшим
рабочим кабинетом. Его подельники сидели рядом, в отдельном бараке, и могли
общаться со своим Старшим Братом ежедневно.
Здесь Фидель написал свою «История
меня оправдает» – и она оправдала его, гноящего по тюрьмам диссидентов и тех,
кто хотел бы покинуть страну по политическим мотивам. История вообще –
проститутка., прощающая именно великих злодеев, но еще ни разу не пощадившая
тихих и безымянных.
В заливе Сан-Франциско, в месте, на
которое нельзя не обратить внимание, на скалистом острове расположена
знаменитая тюрьма Алькатрас, где пожизненно сидел глава итальянской мафии Аль
Капоне, откуда удалось бежать только раз и где однажды произошел бунт
заключенных.
Тюрьма превращена в музей, который
можно посетить, если пересечь две-три мили залива от одного из городских
причалов до печального острова на прогулочном катере.
Приземистое мрачное здание только с
городских берегов и с махины Золотых Ворот кажется невзрачным. Вблизи – это
мощный, неприступный бастион. Устроители музея и экскурсоводы пытаются внушить
нам, посетителям, мысль об ужасности этого места и невыносимости жизни
заключенных. Меня же, ведомого в толпе экскурсантов, по галереям и воздушным
переходам тюрьмы, не отпускает мысль, что все это я вижу каждый день, что
архетип Алькатраса уж слишком часто встречается в жилых комплексах, в
архитектурных идеях и воплощениях колледжей и университетов, в мотелях и
парковках, в магазинах и деловых офисов, что идея многоярусных галерей с хорошо
просматриваемыми камерами оказалась организационной формой жизни и в тюрьме и
на воле, что американская и, очевидно, всякая прочая гражданская свобода
неразличима с неволей, подспудна и сперта законами, один чудовищней другого, а,
главное, – порождает совершенно одинаковое мироощущение и чувство покорности
человека перед государством. Кто тут свободен, поднимите голову!
Салинас
В десятке миль к
югу от Салинаса, столицы нашего графства Монтерей в Калифорнии, находится
огромная исправительная тюрьма. Здесь сидят за серьезные преступления. Те, кто
видели фильм «Американская дочь» видели в конце фильма именно эту тюрьму.
Я часто проезжал мимо этого
заведения: забор из колючей проволоки, выжженное пространство с редкими
пальмами, корпуса в глубине территории,
паркинги и спортивные площадки. Почти все на виду. Но, стало быть, и
оттуда виден мир, горы, небо...
Когда срок подходит к концу,
заключенные привлекаются к работам на воле. Это они собирают мусор вдоль
хайвэеев, проводят различные работы в национальных парках. Они работают без
охраны или почти без охраны. Вид у них довольно угрюмый, но не угрожающий. Они
не только подзарабатывают деньжат перед выходом на свободу, но и привыкают к
аромату ее воздуха.
В каждом городе есть еще и небольшие
тюрьмы. Основные обитатели здесь проводят по нескольку часов или дней. Это, как
правило, водители в пьяном виде. Их отпускают на поруки друзьям и знакомым, без
всякого залога.
Я несколько раз выручал людей,
попавших в такие заведения. Должен сказать, что Салинская jail производит впечатление своими внушительными размерами, системой охраны и
освещения, а также общим весьма зловещим видом.
Вой тишины
От мертвых стен тюрьмы
И трупный свет
Холодных фонарей
И где-то из глубин:
«спаси меня, спаси!»
сквозь порванное
проволкой пространство,
немые стены
и немые крики в них
здесь молят не пощады,
не спасенья, всего лишь
чуда свободного дыханья.
Этой ночью
Тебя извергнут после процедур,
Ни слова не сказав
Вдогонку на прощанье,
Лишь властное и грубое
«Иди!» -- и ты пройдешь
колючкой и под светом
прожекторов охранной зоны
и выйдешь в полумрак
свободы, не зная ничего,
неведомо зачем,
я тихо крикну «эй!»
и ты махнешь чуть-чуть
и будешь падать
медленно на руки.
Чехия
В «Шутке» Милана
Кундеры описывается зона для политически неблагонадежных «черных погон»
Чехословакии конца 40-начала 50-х годов. Их «черные погоны» – нечто вроде
нашего штрафбата или дисбата. Но – какая оглушительная разница! Из чешской
воензоны можно было бегать в самоволку, пусть на тяжелых работах в руднике, но
солдатики что-то зарабатывали – на выпивку, девочек им вполне хватало, а герой
даже с ног до головы нарядил свою девушку. Да, у них были увольнительные!
Читаешь про «ужасы» политического преследования в социалистической
Чехословакии, сравниваешь с советской действительностью и наконец начинаешь
понимать, что, в сравнении с СССР это действительно были «страны народной
демократии», поневоле вспоминаешь невероятные различия между «Мертвым домом»
Достоевского, где осужденные дворяне имели право не работать, и ГУЛАГом,
описанным Шаламовым и Солженицыным. Нет, хорошо было быть чешским троцкистом!
Посещение всех этих скорбных мест, а
также прочтение множества рассказов, повестей, романов – Достоевского,
Шаламова, Солженицына и многих других, породили у меня уверенность в правоте
известного тезиса Мао, кстати, также сидевшего: «Все мыслимое осуществимо».
Ведь и перечисленные только что, и многие другие осуществили: написали и издали
– то, что они мыслили в своих
заключениях, что шептали в тюремной или лагерной ночи, писали на обрывках
бумаги, за что цеплялись своей возмущенной памятью, что копили в себе ради
одного – сообщить нам свое переживаемое и скорбное унижение жизни и человеческого
достоинства.
И еще.
Тюрьма – в той или иной мере –
доступна для всех. Видя поведение, слыша реплики нашего президента (любого, не
только Путина), остро понимаешь, что это говорит зэк. Так вести и говорить
может только загнанный под нары, чушок, которому паханы, ради собственного
кайфа, предоставили возможность что-то там вякнуть из-за параши.
Но, если принять и понять всю
тюремность нашей социальной жизни (а для многих – и внутренней,
индивидуальной), то поневоле возникает
недоумение – зачем все это? Зачем живем и зачем нам вся эта неволя?
Мне кажется, я не уверен, что это
так, но мне кажется, что свобода и справедливость невозможны. Не в силу нашего
несовершенства и тотальной греховности, а как результат несовершенства этого
мира, как изъян Проекта «И увидел Бог, что это хорошо» (Быт.1.12).
И не надо роптать на порочность и
несовершенство мира – все это дано не нам, но нашим душам для познания,
утешения и умиления от такой простой и очевидной мысли: любовь есть обитаемость
души. И когда мы впускаем в свою душу другого: жену, ребенка, Бога, мы обретаем
свободу и справедливость – в меру нашей любви и обитаемости наших душ.