Белая Русь

Корни каждого из нас расходятся от места нашего рождения и проживания в самые причудливые стороны.

Она из ниточек родового древа нашей семьи тянется в Витебск. В своих воспоминаниях Марк Шагал описывает своих соседей на одной из окраинных улочек города: Левинтов, ломовой возница и горький пьяница. Все более или менее точно сходится – это мой прадед.

Под Витебском, в деревне Должа, до сих пор живет моя родня. Тетя Лия все еще возится в огороде, с коровой, курами и двумя поросями – Иваном, теперь, наверное, уже 47-мым и Маврой, соответственно 45-ой, коптит в трубе окорока, чистит картошку так, что та будто бы висит в воздухе.

Весь этот западнодвинский край, переходящий на территории Латвии в Даугавский, – сплошные ледниковые и старичные озера, соединяемые укромными и малозаметными протоками. Говорят, по этим протокам можно проплыть аж до Балтики, до сказочного Янтарного моря. Тесные берега проток заросли черной смородиной, весла упираются в оба берега, лучше уж править одним веслом как шестом или просто шестом. Здесь, в смородиновом дурмане и влажной тени можно наловить раков и красноперок. А в самом озере – на удочку ли, на донку ли, на кружок ли либо просто бреднем, называемым в здешних местах кригой, – пескарей и окуньков, щучек и подлещиков, линей и плотвы. Наше-то озеро малоизвестное, а соседнее, Лосвида, – знаменито. По нему проходит таинственная тропа Наполеона, будто бы насыпанная по приказу императора при отступлении из России. Дальний меловой берег Лосвиды – высокая круча. Ее было приказано взять к 23 февраля 1944 года. Ставка приказала – сил не жалеть! И не пожалели – под немецкие пулеметы на лед было брошено 30 тысяч человек. Полегли все, а высоту все равно не взяли к празднику.

На рыбалку мы выходили седым и росным утром, поднимаемые тетей Лией сразу после первой дойки: трехлитровый баллон парного, еще теплого и сытно пахнущего коровой молока с полбуханкой кислого черного хлеба на двоих, черви накопаны с вечера, весла и снасти стоят у крыльца, спускаешь лодку с цепи, выгребаешь в правильное место, на границе камышей и чистой воды, тихо спускаешь в воду два валуна на мокрых веревках, с кормы и носа, разматываешь удочки, насаживаешь жирных навозных червей, смазанных конопляным маслом – рыбным наркотиком, забрасываешь – поклевка наступает через две-три минуты, осторожная, полусонная, поплавок медленно отплывает в сторону, чуть ныряет, вот сильней, ты подсекаешь – и над водой из рваного тумана взлетают оба: плоский чешуйчатый лещ и яркое солнце. Ох, будет сегодня клев!

На дневную дойку возвращается стадо – и нам пора возвращаться. Сотня голов чистится споро: жрать-то хочется. На огромную сковороду умещается с полсотни тушек, плотно, одна к одной. Когда они поджариваются, переворачивать можно весь спекшийся блин. Из остальной полусотни варится уха: мелочь растворяется, но крупняк лежит на дне увесистыми кусманами, оживляя собой крупной резки картошку.

После обеда набегают дневные дела: сено ворошить или затаскивать его в ригу на сеновал, полоть огород, рубить сечкой корм свиньям, пилить-колоть-укладывать дрова на зиму, сгонять на велике в сельпо за продуктами, поправлять крышу, воды ведер сорок от колодца натаскать, а не найдет тетя Лия дел во дворе – пойти к соседям: в Долже любая работа на подхвате нужна, приветствуется и оплачивается – на биофабрике спирту медицинского трехсотграммовыми мерзавчиками на всех хватает, а потому кубометр дров – мерзавчик, десять мешков картошки накопать – тот же мерзавчик, в подпасках весь день пробегать – опять он же, вишню в саду обобрать или, к примеру, смородину и крыжовник – все он же. После седьмого класса пацану такая работа – в легкую, с азартом и к радости.

Лишь перед ужином, на янтарном закате, ленивом и нежном, выпадает часок почитать – у тети Лии на полочке десятка два всякой дряни, а меж Прониными и «учитесь красиво шить» толстенный том Платона, загадочные диалоги Сократа с неведомыми протагорами, алкивиадами и кратилами.

Ужин прост и почти всегда один и тот же: сковорода, вмещающая в себя ведро картошки, с кило копченого окорока, снятого из печной трубы, три десятка яиц, вбитых в картошку с жареным окороком. Вся семья садится вокруг этой сковородки, детям – молока, нам, взрослым, разливается мерзавчик спирту, запивается все это либо простоквашей, либо холодным молоком: «все равно все затворожится». После ужина выйдешь в темень двора – звезды на небе ярче некуда, от яблок плывет кисло-сладкий дух подступающей спелости, на неслышных ногах доберешься до сеновала, по приставной лестнице заберешься наверх, к расстеленным и нагревшимся за день кожухам, упадешь навзничь в духмяную зрелость свежего сена, где-то внизу шебуршат мышата, сквозь застрехи в крыше видны звезды, месяц завис в узеньком оконце, две-три коротеньких мысли: «за грибами надо бы в Круглики или лучше по дуренику за банями?» либо «а чего это Сократ Теэтету подсказывал своими вопросами ответы?» – и сладкие сны обрушиваются, как августовский звездопад, и ни одна, даже самая заветная и сладостная иллюзия при пробуждении не вспоминается: «Сашка, Сережка! Вставайте – корову выгонять пора».

Долгое время на европейских картах Белая Русь, Russia Blanca, писалась между Онегой и Ладогой. Причин тому было несколько: эта часть Руси не входила в Русский улус Золотой Орды, даней не платила и оставалась, в отличие от Черной и подлой Руси, честной – Белой.

Белы и пески этой земли, зандровые поля, оставшиеся от недавнего ледника дали название всей стране.

Да и люди здесь жили – белоголовые, голубоглазые, белобрысые.

Современный топоним Беларусь или Белоруссия к западу от Москвы – относительно недавний исторический факт.

Почти все время страна эта не имела своей государственности: она то входила в Литовское княжество, то в Польское королевство, то в Польско-Литовскую унию. От Украины эта земля отличалась только тем, что та была еще дальше от столиц и культуры, на дальней окраине. Немцы, оккупировавшие во время Второй мировой Украину и Белоруссию, как-то приняли депутацию белорусских патриотов, требовавших вывести их состава протектората Украины в самостоятельный протекторат. Вердикт немецких чиновников был неутешителен: на немецких картах все это пространство значилось как Украина, а разговоры о Белоруссии – всего лишь шовинистические сепаратистские бредни.

От Украины Белоруссия отличалась по двум признакам: во-первых, здесь тучные южные черноземы сменялись тощими белесыми подзолами, а, во-вторых, огромная, циклопическая Белая Вежа отделяла эти земли от «лютых», от литвы, от Литвы.

Польские короли и литовские князья, а также богатейшие магнаты, владевшие этими землями и людьми, приходили сюда католиками, но вынуждены были со временем, адаптируясь к народу, принимать православие. В конце концов, был найден паллиатив – униатская церковь, обрядово православная, иерархически подчиняющаяся Папе Римскому.

С православием в Белоруссии и на Украине все было не слава Богу. Уже в начале патриарх киевский бежал из Киева во Владимир, а затем осел в Москве. Соборы, которые необходимо было собирать ежегодно, не созывались веками, что превращало демократическую по своей сути церковь в авторитарное подобие светской власти, монархии. Сидя в Москве, киевские патриархи вечно подзуживали православное население Белоруссии и Украины против Литвы и Польши. Неоднократно польские короли умоляли Константинополь назначить киевского патриарха в Киеве, а не в Москве. В конце концов это свершилось – появилось два киевских патриарха – один в Москве, другой в Киеве. По иронии судьбы новый киевский патриарх тоже сбежал из Киева – на север Белоруссии, поближе к Вильнюсу...

Исторические границы Белоруссии сильно не совпадают с современными: так называемая Западная Белоруссия (Гродненская и Брестская области) – это откровенная Польша, а вот во времена Ивана Грозного и Бориса Годунова восточная граница Литвы, а, стало быть, и Белоруссии, проходила недалеко от Можайска. Описанная Пушкиным корчма на литовской границе – в пределах современной Московской области. Днепр никогда не был российской рекой, а, следовательно, и Смоленск – не российский город, о чем, затаившись, помнят литовские и белорусские националы. О нерусскости Смоленщины говорят и многие местные топонимы: Катынь, Хеславичи, Духовщина и другие.

С севера весьма контрастно, без взаимных диффузий Белоруссию ограничивает расселение литовцев и латышей. С юга – широкая диффузная полоса, заселенная полещуками, представляющими собой то ли разновидность украинского этноса, то ли белорусского, то ли самостоятельный. Тут есть и лингвистические особенности и, что еще более заметно, сильные отличия в хозяйственной культуре и условиях среды обитания.

Белорусский язык – ближайший к русскому. Основная, принципиальная особенность этого языка: «как слышится, так и пишется» – «сабака», «карова». Считается, что белорусский язык более архаичен, чем русский. Сильно расщепленные в русском языке «у» и «в» в белорусском еще не разделены и почти неразличимы и фонетически и семантически. Кроме того, как и в украинском, здесь весьма ощутимо влияние польского.

Белоруссия – страна крестьянская. Ее границу с Польшей и Литвой можно провести по городам, обладавшим Магдебургским правом, то есть муниципальной самоуправляемостью. Условно эта граница распространения Магдебургского права совпадает с чертой оседлости евреев.

Если возвращаться к Западной Белоруссии, то Сталин проводил и здесь последовательную политику декультуризации оккупированных территорий: здесь были расформированы Барановичская, Молодечненская и Пинская области, как Измаильская – на Украине, Выборгская – в РСФСР, областное деление в Латвии, по той же причине Карело-Финская ССР превратилась в Карельскую АССР, а Тувинская ССР – в Тувинскую АССР.

Понижение статуса городов территорий в условиях плановой экономики и культуры означал упразднение в бывших областных центрах театров и филармоний, пединститутов, обрезание бюджета на культуру, образование и спорт, а также другие ущемления и дискриминационные мероприятия. Любая концентрация власти и управления в Российской империи, СССР и РФ имеет своей непосредственной целью уничтожение самостоятельности, культурной и духовной независимости провинций и территорий. В условиях Белоруссии это привело к глубокому захирению Барановичей, Молодечно, Мозыря, Пинска и многих других городов и «пылесосному» эффекту Минска: по переписи населения 1959 года здесь жило около полумиллиона жителей, а уже в начале 70-х – более миллиона.

Белоруссия – поистине многострадальная страна. Когда началась война между Германией и СССР, Гитлер потребовал от Сталина недопущения партизанской войны. В качестве угрозы было заявлено: за каждого убитого в тылу германского военнослужащего будет уничтожено десять заложников из числа мирных жителей. Испугало это Сталина, как же.

Летом 1942 года на территорию Белоруссии были инфильтрованы, в основном, по воздуху, партизанские отряды и диверсионные группы из числа чекистов и комсомольцев, русскоговорящие по большей своей части (плевать Сталин хотел на мелкие национальные и лингвистические особенности белорусов). Местные крестьяне, спасая себя и свои семьи, сдавали партизан немцам, но, по присущей всем белорусам интровертности, делали это неохотно и неактивно.

Партизаны уничтожили на территории Белоруссии 200 тысяч немцев, немцы, как и обещали, – два миллиона жителей небольшой, в общем-то страны. До конца пятидесятых в белорусских лесах можно было найти патроны и гранаты, пистолеты, автоматы, винтовки, безымянные могилы, блиндажи, землянки, окопы, мотки колючей проволоки и телефонных проводов – грибалка нередко кончалась ранами, контузиями, смертями...

Особо пострадали евреи.

В Первую мировую германские войска отнеслись лояльно к евреям. Когда советские войска оккупировали «Западную Белоруссию», местные евреи оказались в полной растерянности: куда бежать: на запад, в Германию? На восток, к Сталину? Или оставаться на месте? Не повезло всем трем группам: бежавшие на запад осели в фашистских концлагерях, бежавшие на восток – в ГУЛАГе, оставшиеся были расстреляны на месте. В маленьком городке Кобрин, польском «Париже», 80% населения составляли евреи. В два приема все они, около десяти тысяч человек, были расстреляны немцами.

Кобрин оказался последним плацдармом деятельности нашей Лаборатории региональных исследований и муниципальных программ.

Кобрин – маленький аккуратный и уютный городок в пятидесяти километрах от Бреста. Типичное для Белоруссии и всего СССР сочетания текстильного производства (женщины) и военного гарнизона (авиаполк). У города и всегда-то была слава маленького Парижа, а долгое сочетание текстиля с авиацией и подавно облегчило местные нравы. Когда-то здесь был порт на Днепро-Бугском канале. Теперь навигация совсем захирела. Минское шоссе испытывает сильное конкурентное давление со стороны Брестского шоссе, трассы Москва-Варшава, почти европейского класса. Через Кобрин проходит и железная дорога, но – опять второстепенная, а магистраль Москва-Брест-Варшава-Берлин – в стороне.

Замечателен местный рынок, куда по воскресеньям собирается весь город и вся округа. Настоящий праздник общения и торговли. Не менее примечателен и здешний старинный парк, место вечерних встреч и приключений молодежи. На Лидо весь город бросается нагишом в пруды и речки, следуя древнему языческому ритуалу

В городе есть музей Суворова – собственно суворовских вещей там, конечно, нет, но местные музейные энтузиасты по всей стране выклянчили, выбили, выменяли реквизит и аксессуары екатерининской эпохи. А самого Суворова здесь недолюбливают. А где его у нас долюбливают? Жуткий крепостник и тиран, душитель польского восстания, палач уральских казаков и башкирского народа, беспощадный каратель и завоеватель чужих стран и городов – себе и Екатерине он, конечно, славу принес, стране же своей – ...

Екатерина Вторая подарила Александру Васильевичу Кобрин. Однако в России понятие частной собственности очень странное: Павел Первый взял и упек безо всяких на то оснований и резонов генералиссимуса в его собственность, в Кобрин, под усиленным конвоем и охраной, чтоб не сбежал. Ничего удивительного не случится, если по приговору суда Ходорковский не оказался со своем НПУ «Юганскнефть» с кайлом наперевес. Разумеется, поляки и белорусские националисты люто ненавидят Суворова и втихомолку требуют уничтожить и память о нем и следы его мрачного пребывания в Восточной Польше, И так же недобрым словом поминают его в Выборге и Кенигсберге, Измаиле и Уфе, Варшаве и Оренбурге...

Когда-то, в классе третьем-четвертом нам внушали знаменитый тезис Иосифа Виссарионовича (вот еще один генералиссимус): законы общества действуют быстро, а законы природы – медленно. Ну, да, конечно! Семейная пара из Кобрина прихватили меня с собой за грибами. Мы шастаем перелесками и рощами:

- Раньше здесь такая чаща была непроходимая, а теперь – болото

- Надо же, а ведь здесь, помнишь, Татьян? Мы подберезовики собирали, такие маленькие, как игрушечные, а теперь – настоящая пустыня!

Люди меняются гораздо медленнее, чем декорации их жизни. На моих глазах сосны в Измайловском парке в Москве сменились дурными березами, а грибные поляны – вытоптанными площадками с вколоченными в землю пивными крышками. Январские снегопады и морозы сменяются дождями и оттепелями, ручьи и реки – суходолами, белые – поганками, зубры – коровами, мир меняется, но не мы.

Если бы дело было только в смене природных декораций!

Раньше, на протяжении тысячелетий, культурные и социальные парадигмы тянулись столетиями, на протяжении жизни многих генераций. Вспомним историю: от реформ Петра до Октябрьской революции не произошло ни одной культурной или социальной революции. 200 лет в едином культурном и социальном пространстве, десять поколений монотонного существования.

А теперь... на памяти одного поколения, например, моего, произошло как минимум три смены социо-культурного пространства. Какой жизненный опыт я могу передать своим внукам, если этот опыт мне и самому в нынешней ситуации скорее мешает и уж точно ничего не дает.

Вся система образования строилась на авторитете знаний и авторитете опыта учителя, будь то школьный учитель или университетский профессор. Теперь жизненный опыт неавторитетен и даже противоречит авторитету знаний. Да и авторитет знаний, профессиональный авторитет теперь весьма сомнителен: основная масса профессий очень динамична. Учителя, взрослые, родители, старейшины – они уже не имеют морального права учить жизненному опыту молодое поколение. И молодежь это понимает, а взрослые, увы, все еще не догадываются... Современный кризис образования – это, прежде всего, кризис доверия между поколениями.

Вся Белоруссия и особенно Западная Белоруссия – милитаризованная зона. Почти каждый город – военный аэродром или танковая часть, каждый десятый гражданин республики – военнослужащий, Береза, Ружаны, Пружаны, Кобрин, Барановичи – это больше гарнизоны, чем города. Брест забит войсками до упора. Более милитаризована только Восточная Пруссия. Это – нравственная и хозяйственная, экономическая трагедия. В условиях бессмысленной и никому ненужной милитаризации гибнут и чахнут несмелые ресурсы нормального развития. А бесконечные ограды и колючки в лесных массивах раздражают своей тупой угрозой: ну, против кого эти зоны и запретки?

И еще – потрясают здешние развалины дворцов и замков прежних хозяев этих земель, сказочно богатых Потоцких, Радзивиллов и других знатнейших польских родов. Роскошные руины – и никаким государством не охраняются – плевать мы хотели на чужую, пусть и братскую историю.

И, конечно, Белавежская пуща... в нашем сознании это уже не только заповедник и природный объект туризма №1. Здесь, на потайной партийной дачке, в канун 1992 года, в пьяном чаду и угаре было совершено самое громкое, после октябрьского переворота 1917 года, политическое преступление. Бесславно закончили свою политическую карьеру подписанты развала СССР, бесславно влачатся по пути бесчестия три самых близких славянских народа. Белавежская пуща стала нашим общим пятном позора.

Западной Белоруссии не везет в истории. Дважды она превращалась в эпицентр общенационального, государственного позора России (все-таки есть разница между Россией и РФ, я, например, эту РФ Россией не считаю: с одной стороны – нахапанные и незаконно оккупированные территории – Южные Курилы, Сахалин, Южная Карелия, Восточная Пруссия, Тува – с другой, потеря исконно или давнишне русских земель – Крым и Новороссия, Западный Казахстан). Первым таким актом позора стал Брестский мир: передача Германии, фактически уже проигравшей Первую мировую лучших частей России и выдача карт-бланш на разграбление страны кайзеру его агентом Лениным. Такой мир не смог бы подписать даже самый бездарный политик. Такое подсильно лишь шпиону и врагу.

Брест, куда стянуты торговые нити Восток-Запад, вовсе не выглядит торговым городом. Это все-таки и все еще военный кулак, хотя военная напряженность, истерия, паранойя, шпиономании здесь заметно ослабевают.

Замечательна местная водка – даже технологи местного ликеро-водочного завода не знают всех секретов производства: директор завода хранит в тайне свою плантацию лекарственных трав и корешков. Одна из самых оригинальных водок – «Березка», с использованием березового сока: голова от этой водки утром совершенно не болит, независимо от количества выпитого. Самая известная – «Белавежская горькая». К сожалению, все водки Брестского ликеро-водочного завода уязвимы для подделок: рабочие воруют этикетки, а сама продукция отличается слабостью пробок, подтекающих и расхристанных.

В Белорусию попадаешь – как будто на машине времени прокатился: колхозы, открытые партсобрания, при слове «рынок» люди наивно вздрагивают, деньги зарабатывают, а не делают. Но в одном Белоруссия безусловно маячит впереди России: тут давно уже и сразу сложилась двойная экономика: низкие цены, низкое качество для нижнего слоя (99% населения), высокие цены, высокое качество – для высшего слоя (1%). Это сложилось еще в советские времена: БССР была единственной республикой, в которой официально существовали сельские и городские цены. Народ привык здесь к двойному стандарту жизни еще с начала шестидесятых. Ну, и, конечно, пожизненный президент – это в Белоруссии воплощенная мечта российского президента.

Вообще-то, в Чернобыльской зоне мне делать было нечего. Но, накануне эмиграции в Америку, я посчитал своим моральным долгом посетить эти печальные места, принять и свою дозу, как долю.

Из Кобрина поезда идут на восток – в Брянск и Барановичи. Кажется, все вагоны – общие. В Лупинце вагоны оказались забитыми новобранцами. Слава Богу, в Белоруссии нет ни Чечни, ни Сибири, ни желдорвойск, ни других армейских кошмаров. Но новобранцы... Дебилитет большинства из них очевиден. Радиационные проплешины на головах, явные, бросающиеся в глаза уродства и физические недостатки. Новобранцы отчаянно пили пиво и бормотуху в окружении и сопровождении своих подружек. В этом же поезде я узнал, что на месячную «гробовую пенсию» для жителей Чернобыльской зоны можно купить полкило апельсинов, всего лишь. Основное спасение и надежда чернобыльцев – летние каникулы детей в семьях европейцев и американцев. Там они получают и необходимую медицинскую помощь, и полновесное питание, и человеческое участие.

Вторая поездка в Зону – в Пинск. Бывший облцентр тихо умирает. Областная инфраструктура практически уже полностью разрушена, демонтирована, культура свернута. Запустение стало необратимым после Аварии.

Мы зафрахтовали небольшой катерок и пустились в плавание вниз по Припяти. Пустые зачарованные берега. Ни всплеска рыбы в воде, ни птичьего пения и щебета. Даже для летнего полдня воздух уж очень неподвижен. Я не знаю, связано ли это с радиацией, но я к вечеру того дня почти потерял способность передвигаться и с огромным трудом добрался до своего гостиничного номера в Кобрине. Боль в паху была непереносимой.

Минск архитектурно – один из самых сталинских городов, по крайней мере, в центральной своей части. Чудом сохранился небольшой фрагмент старинной застройки, трогательный и незатейливый. Здесь можно купить по баснословно низким ценам очень интересные книги советских и постсоветских изданий. Сувениры же – они везде одни и те же, сувениры хороши только на самом сувенирном развале. Привезенные домой, они становятся очень похожими на снулую рыбу: уже не жилец, а возни предстоит еще много.

Сегодняшний Минск представлен в основном брежневской застройкой. Ментальность минчан – деревенская. Связи с родной деревней сохраняются и поддерживаются. И даже в самой интеллигентной семье вас непременно попотчуют и славной самогоночкой «три свеклы» и деревенским салом, обсыпанным тмином и, главное, знаменитой «пальцем деланной» колбасой, шедевром белорусской кухни, о которой стоит сказать пару слов.

В ее основе – картошка, пожалуй, единственное, что хорошо растет на местных скудных подзолах. Из картошки средняя белорусская хозяйка может приготовить сорок-пятьдесят блюд, самое очаровательное из которых – картофельные драники с грибной, луковой или сметанной подливкой. Хороши также местные холодные бурачники с сывороткой из-под простокваши. Просты и тем прекрасны многочисленные грибные едова.

Белорусская кухня не отличается сложностью и изысканностью, а также разнообразием, но это – здоровая пища. Мой дядя, Карп Афанасьевич, из беднейшей белорусской семьи и деревни, привык к послереволюционной и предвоенной голодовке, мог, по его словам, мочало есть. Он попал в плен в первые же дни войны, прошел, начиная со Львовской цитадели, восемь немецких концлагерей для военнопленных, где впервые попробовал кофе, пусть и эрзац, и другие европейские изыски. Восемь раз он бежал из этих лагерей, и его всегда ловили на подходе к родной деревне и гнали все дальше вглубь Германии. Девятым лагерем стал для него ГУЛАГ где-то в Сибири (немецкие лагеря, как он рассказывал, почти не охранялись – людей привязывали к месту слабые желудки, дизентерия и поносы). Оттуда он даже не думал убегать. В конце 50-х его окровавленный комсомольский билет был найден в расщелине кладки Львовской цитадели. О нем написали книгу, наградили медалью героя и приняли в партию. Бывший военный летчик, простой шофер, он стал парторгом. Это его и сгубило: безотказный и отзывчивый, он просто спился.

Как бессмысленны стратегические вооружения в маленькой Белоруссии, также бессмысленны и огромные и шикарные армейские спортивные комплексы – на 8-м километре Московского шоссе, в Раубичах, Республиканский стадион. Будучи судьей республиканской категории по стрельбе из лука, я несколько раз бывал в этих комплексах, отвечающих европейским и мировым стандартам, но явно избыточным для Белоруссии. Здесь можно было бы проводить и европейские и мировые соревнования, но – кругом враги из НАТО и неприятели из Общего рынка. Особенно мне нравились Раубичи – пустые почти все время, с шикарной сауной, укромным рестораном, где почти наверняка никого, кроме вас, с огромными лоджиями и задумчивыми лесными просторами, навевающими самые светлые и возвышенные думы под чашечку хорошего крепкого кофе. Эти шорохи мыслей, эти петли воспоминаний, цепляющиеся за неровности горизонта...

Как долго просуществует государство Беларусь? – кто бы мог подумать в Римской империи, что варварские народы, всякие там бритты и германцы, смогут создать свои самостоятельные государства? С одной стороны. С другой, с точки зрения оккупационных властей рейха всего шестьдесят лет тому назад существование такой страны, не говоря уж о ее государственности, как Белоруссия, весьма сомнительно. Строго говоря, политико-исторические перспективы этого географического образования неочевидны и неинтересны, но есть нечто нерастворимое ни в каких режимах, строях и законодательствах: нравы и обычаи. И вечно над этими седыми от подзола землями будет молчаливо и до седьмого пота трудиться тихий покорный народ, беззащитно честный, пронзительно скромный и гордый своей натруженной бедностью.