В конце января,
под знаком Водолея, пожалуй, самого поэтического из знаков зодиака, один за
другим проходят дни двух великих и несовместимых друг с другом русских
еврейских поэтов: день рождения Высоцкого 25 января и день смерти Бродского 28
января.
В один из вечеров меж ними, зимний
стылый вечер, заполненный пургой, в печальной веренице мертвенных уличных
фонарей, тянущихся от нас в Ад и тянущих нас на тот свет, мы зажгли на кухне
две плошки свечей, достали рюмки и
бутылки, мы отметили дни этих поэтов –
их записи сменяли друг друга, мы читали их стихи, пили то водку – Высоцкому, то
венецианское пино гри – Бродскому, вспоминали места, столь дорогие каждому из
поэтов и знакомые нам – Москву, Питер, Крым, Париж, Венецию, Нью-Йорк. Мы удивлялись
тому, что, прожив такие разные жизни, будучи такими разными, они в конце концов
оказались знаковыми, знаменскими фигурами «конца прекрасной эпохи», один –
всего народа, другой – его интеллектуальной элиты.
Да и даты их очень символичны:
Владимир родился в Татьянин день, под разудалое и беспечное хулиганство
студентов, под «через тумбу-тумбу раз», «когда я пьян, а пьян всегда»,
старинные студенческие песни, Иосиф умер день в день с Достоевским и всего на
день раньше Пушкина...
Отрывки этого бесконечного вечера на
двоих, но вчетвером и предложены вам для прочтения.
Феномен обоих поэтов заключается в
том, что, не будучи этническими русскими, а один даже потеряв гражданство, они
оказались самыми сокровенными и пронзительными операторами русского языка, души
и смысла народа. Потому что у языка
есть еще и эта, сокровенная функция: он формирует народ и его культуру, он
является душой народа, в данном случае загадочной славянской душой народа –
смешения тюркских, византийских, угро-финских, греческих, татаро-монгольских, германских, французских,
цыганских, еврейских и американских душ, душ народов ушедших и вымерших,
вмерзших в ледниковый период, растворенных в древних дунайских водах и
выгоревших в разгульных степях.
Так понимать и чувствовать русский
многим русским не дано. Пушкин – эфиоп, Лермонтов – шотландец (а, возможно,
португалец), Даль и Фасмер – немцы, и даже Бархударов – типичный татарин. И
присмотритесь к рядам лингвистов и филологов, специалистам русского языка и
литературы: русские там составляют национальное меньшинство. Таковы свойства
русского языка и русской души, наивно не понимающей собственный лепет.
Если Бродский был вопиющим евреем,
за что, кстати, и был особо ненавидим литературной сволочью, то в 80-е страна
пережила этно-культурный шок. Никто не ожидал, что Крамаров, Хазанов, Мордюкова
– евреи. А уж Высоцкий... ну, кто угодно, но только не он... Ан... может, это
горестное для уря-патриотов открытие даже оттолкнуло некоторых. Все-таки
русские удивительно брезгливы в этническом и расовом отношении. Безо всяких на
то оснований и даже вопреки собственной нечистоплотности, включая расовую.
Бродский, как при жизни, так и
посмертно, остался поэтом, понятным и принятым очень небольшой группой людей.
Высоцкий, как при жизни, так и
посмертно, был и есть поэт, любимый и признаваемый всеми без разбору,
независимо от уголовности или партийности прошлого, от настоящих доходов и
предстоящих разборок.
Если допустить, что аудитории
Бродского и Высоцкого равны, то первый сильно растянул себя во времени, а
второй оказался конгениален своей эпохе. В этом смысле, Высоцкий, увы, уже
собрал почти всю жатву любви, интереса к себе и понимания себя.
Любопытно, что Высоцкий был всеяден
к пространству, Бродский – во времени, пространству же он откровенно не
доверял. И это оказалось не только их художественным выбором, но и их
судьбой.
И оба пережили весьма неприятную
процедуру, точнее, попытку опошления. Высоцкого в период между его смертью и
перестройкой буквально заиграли и затиражировали. Бродского пытались запеть и
зачитать с эстрады с Перестройки до его смерти. Да, как ни странно, смерть
спасла поэта от опошления на родине, когда всякого рода львам лещенкам стало
как-то неудобно и стыдно петь стихи умершего гения. И оба выстояли и не
поддались оголтелому опошлению.
И сколько бы Жириновский ни пытался
корчить из себя Высоцкого в политике, Киркоров все равно остается Жириновским
на эстраде. Хамство – это ведь, грубо говоря, и есть называние своего отца
юристом, если верить тексту Священного Писания. Оба, Высоцкий и Бродский,
попираемые хамской властью и ее глушилками: радиовещательными и
идеологическими, не предали и не продали свой народ, многочисленный народ
слушателей песен Высоцкого и малочисленный – читателей стихов Бродского.
Для нас сборники стихов Высоцкого –
такое же изумительное откровение, как и стихи Бродского, публично читаемые им и
записанные.
Оба, Высоцкий и Бродский, будучи
людьми предрасположенными к религиозности, никакого отношения к иудаизму не
имели: Владимир явно тяготел к православию, Иосиф остановил свое внимание на
одной из протестантских конфессий. Оба, кажется, не имели ничего общего и с
еврейским капиталом – ни с сахарным королем России Бродским, ни с чайным
королем Высоцким. Оба – из советской босяцкой породы тягловой интеллигенции.
И несколько слов о поколении,
выросшем на Бродском и Высоцком (мы, предыдущие, выросли на Окуджаве и
Хэмингуэе).
Это – первое свободное поколение
советских людей, первые, кто сказал себе четко, твердо и недвусмысленно
относительно идиотизма советской неволи: «Насрать!». Они просто сделали шаг в
сторону и оказались на обочине построения коммунистического строя, нахально и
цинично пропуская вперед себя унылое и угрюмое племя. Для этого поколения
знания оказались привлекательней убеждений.
И это здорово. Мир этого поколения гораздо прозрачней, чем наш
романтический мир и тем более мир замороченных гласностью, перестройкой и
баррикадами «Все позволено!».
Возможно, я ошибаюсь, но мне
кажется, что Высоцкий и Бродский гораздо укорененней на чужих берегах, в
эмиграционных кругах Америки, Израиля и Европы. Они – неизменные участники
застолий и встреч, к ним идут со свечечкой воспоминаний, они – знаки
прикрепленности к брошенной и оставленной жизни. Эти стихи и песни, эти
бесконечные публикации и воспоминания – аргументы собственного существования и
значимости. А в России уже идет совсем другое и о другом. В России все громче
голоса в пользу позорного рабства...
Будем надеяться,
это не последний январь нашей жизни. И когда настанет следующий, я непременно
куплю крымскую мадеру и крымский же херес – мне кажется, эти вина, которыми не
увлекались ни тот, ни другой, но которые должны их объединить. Может, кого из
друзей пригласим, одного-двух. Может, где-нибудь еще соберутся таким же манером
наши земляки по «прекрасной эпохе», и тогда мы выпьем за всех нас и за двух
наших любимых поэтов, Высоцкого и Бродского.