Пурга

Ночная пурга ухает так, что испуганная мышь моего компьютера забилась в бессловесную нору и помалкивает там. В углу угрюмо напрягся красным индикатором громила со встроенным радио. Ночное эхо Москвы отражает нахальные попытки Кобзона быть и выглядеть приличным человеком.

Если кто-то думает, что самое частотное слово современного русского языка «блин», то он ошибается. На первом месте «пошлиотсюда», на втором «дапошелты». Поэтому, сквозь поземку отношений окружающие смотрят на меня с недоумением – я как раз пришел туда, куда они всех посылают, и оттуда, куда они все собираются.

Ветер непрерывно дует с юга – от бензоколонки «Бритиш петролиум» прямо в кухонное окно. В спальне и спальном окне тихо и потому скучно, когда не спится. И ни одна книга не упадет с полки. Южнее Южного Измайлова только Ивановское и пингвины, но это неинтересно. Только уж очень очумело метет оттуда.

До утра еще очень далеко. Оно начнется с того, что понесут градусники по всем палатам всех больниц, включая морги. Я до этого не дотяну, чаю с черносмородиновым вареньем не хватит.

Я вспоминаю «Восход», «Восток», «Зарю», «Рассвет» – заводы, фабрики, рестораны, отели и ракеты. Это у нас на каждом шагу. Но зато ни одного «Захода», «Запада» или «Заката». Наверно, потому, что мы никогда не видим эти рассветы. Они – несбыточные миражи нашей жизни. Мы видим, что что-то светлеет, если дело происходит зимними выходными, или что уже светло – летом, но сам рассвет – фундаментальное литературно-художественное допущение, преувеличение. А вот закат, особенно собственный, мы наблюдаем постоянно и непрерывно – и он нас не радует.

Мне вспоминается Запад, Крайний Запад, и заходы на западе, с видом на наш Дальний Восток, Японию и Гавайские острова. Помнится, это тоже что-то там значило и даже очень многое, но совсем не то, что значит наша пурга, которую я опять учусь читать. Пока по складам.

В такую пургу отчетливо проступает очень сильный антропный принцип космогенеза – без меня Вселенная бессмысленна. Или без кого-либо из наших, неважно кого, будь ты мент, президент, доярка, еврей или водитель троллейбуса.

Интересно, что происходит в такую пургу с Колобком? Небось, думает, перекатываемый с одного снежного бархана на другой, на хрен он в такую непогодь бросил своих бабушку и дедушку, очерствевшие коврижки? И ежик в тумане – как-то он сейчас в этой круговерти? – нес-нес мужикам свои скрепки, а сейчас валяется где-нибудь в шелестящих на ветродуе иголках. И только Саид Мишулин жадно пьет из чайника Сухова – впрочем, сейчас и здесь жадно пьют все, от малолетних сперматозоидов до детоубийственных органов.

По радио сообщили, на МКАД все никак не рассосется пробка: по внутреннему кольцу от Гольяново до Ярославского шоссе и по внешнему – от шоссе Энтузиастов до съезда в Реутов.

В нашей беспросветной потаенности кроятся свои смыслы – заветные, зловещие, преднамеренные и беспартийные.

Во дворе мертвенно светит пятно великой стройки нашего небогатого микрорайона: в подвале нашей ЦТП сооружается престижный аквапарк. Из федерального бюджета выделено шесть с половиной миллионов долларов. Строят, естественно, турки, подряд держат, естественно, чеченцы. Каждый зарабатывает, как может и умеет: мы – тем, что рушим дома в Грозном, они – тем, что строят в Москве. Но все – бандиты.

Когда от жизни осталось так немного, от мыслей о нетленном и бессмертии тошнит. Если они, мысли, не ироничны. Вот, меня, к примеру, ждет посмертная слава самого непубликуемого писателя. Да, издано малыми тиражами семнадцать книг, но написано – уже больше сотни, сохранилось не более двадцати. Шестьдесят с гаком как-то незаметно исчезли. Банально, но уничтожать рукописи гораздо легче и проще, чем таскаться по издательствам.

В Америке люди настолько разобщены, что я отвык видеть красивых девушек и женщин. В Москве они – на каждом шагу. И чувствуешь себя не то павианом, не то олимпийским Зевсом: все-таки по возрасту я уже ближе к бессмертному, чем к нашим недалеким предкам. И теперь вновь вожделею к ножкам, попкам, грудкам, губкам местных данай, лед и европ.

Перехожу сегодня через Альпы с Пушкинской на Тверскую. По стенке – нищие. Много. Рядом с Пушкиным, что указывает, как пройти на «Чеховскую» (а, может, то Максим Горький? Или Афанасий Тверской, светлый? забываются черты великих...), стоит. Одета прилично, но очень мало. И взгляд такой просящий, ищущий. Ну, я и подал чирик, мельче бумажек теперь нет. Обиделась. А ведь в мою молодость на червонец можно было пойти в почти любой приличный ресторан с девушкой, которой предстоит стать любимой. А теперь она просит и ищет спонсора. Да разве спонсоры по метро ходят?

Отчего это наши фонари такой мертвечиной светят?

Она не ответила. Впрочем, я ее об этом и не спрашивал. Я сказал:

-эта шутка была популярна лет сорок назад.

Тогда мы действительно шалопайничали, предъявляя входившим в автобус или трамвай хорошеньким девушкам билетик. Чем приятней была девушка, тем более она возмущалась этой дурацкой шуткой, но тем больше появлялось шансов разговорить ее. Оказывается, оружие еще действует.

-Ты, дед, обкуренный, что ли? – давно я не слышал такого баса. Только в Италии и России хрупким женщинам даны низкие, как с нарах и шахт, голоса.

- Это памятник Афанасию Никитину? – не отвечать на вопросы мы учились у Хэмингуэя и Ремарка.

- Тебя плющит? Поди пивка пососи.

- Не местные мы.

Она оценила мою внешность как свою безопасность.

- Пошли. С меня пивная, с тебя – пиво.

Мы стоим в баре два на три. Две трети из этих «два на три» – стойка и бар за стойкой. Остальное – стоячий столик и мы. Я учу ее разделывать воблу и показываю, что тут надо и можно есть. Человек двадцать лет не ел воблы. С самого рождения. Пивная Маугли.

-Ну, как?

-Тащусь. Ты куришь, дед? – она достала мальборо лайт, цена 23 рубля, это меньше доллара, махорочный вариант.

-Детям до двадцати одного.

-Это для иностранцев. По закону с тринадцати можно трахаться. И восемь лет не закурить после этого?

После третьей мы разбежались: вряд ли она вернулась к тому памятнику, может домой, а, может, ее потянуло на следующие подвиги, а я остался, не в силах разлучиться с воблой. Она ушла довольная. Я тоже довольный, как спящая красавица: все мои давно уж позагибались и занедужили по черному, а я тут с пацанкой, почти на равных.

Страна, в которой нет туалета даже в пивной, обречена на тотальный цистит.

Но я – вернулся в нее.

Мне никого не научить там чистить воблу и драть ее с хвоста напополам.

В этой бесконечной прорехе ночной пурги вдруг настало окно затишья, как момент истины.

И стало необычайно ясно и тихо, и откуда-то вдруг тихо появился пустой троллейбус. Он плавно развернулся и потек по своим делам и бульварам, оставляя за собой сиреневый шлейф грусти.

Как только он исчез, все опять началось – яростная поземка, стук ночных демонов в окно и вереница мертвецких фонарей, ведущих в ад.

Я представил свою жалкую фигуру там, в этом стылом одиночестве, цепляющимся за жизнь и дорогу хоть куда-нибудь, и нога под столом невольно дернулась, сбила бутылку, зазвеневшую об другую, такую же. «надо завтра же все это собрать и сдать» – подумал я и понял, что окончательно вернулся.