Но ему оно невыносимо.
И он уже никогда не будет в
пелетоне, в стае комсомольских лауреатов и этих, с гордо вздернутыми
кадыками, спортивных лидеров.
Он знает, он чувствуют, им
невыносимо стыдно и гнусно крутить педали в пелетоне, неважно где – в России,
Америке или каком другом раю и аду толкучей суеты, но имеено это т стыд они и
не в состоянии простить ему, отровавшемуся и вырванному.
Мотаясь по
хайвэям Америки, он довольно быстро заметил, что машины кучкуются в пелетоны,
группы в 20-50 моторов. Сначала они проносились сквозь него, десятка два
пелетонов на 125 милях от дома до Сан-Франциско. Прошло пару лет, и он сам стал нагонять эти пелетоны, сквозить
сквозь них и уходить в отрыв. Мне почему-то было важно оставаться одному, в
одиноком диалоге с дорогой, а не в гомоне общей гони. И, строго говоря,
совершенно неважно, ты в лидерах или аутсайдерах пелетонов, это всегда
некоторая условность, но что действительно важно – не быть с ними. Уходить в
отрыв или оставаться в отрыве.
Это было теперь уже бесконечно
давно, более тридцати лет тому назад. Тесный и сплоченный мирок брюзгливых
циников и пригорюнившихся, где основной лозунг звучал: «За такие деньги я даже
на диване лежать не буду». Мирок, где язвительность и многознание скрывают
отсутствие мысли и острое нежелание хоть что-нибудь делать. Тогда только
начался очередной исход – очень немногие из них встали на крыло: на Западе надо
бороться и работать, а тут, в богадельне и нищем уюте так покойненько и можно
позлобствовать и покусать ближнего и дальнего, не смертельно, но чесаться и
зудеть будет долго. Его ждало здесь терпеливое высиживание хорошей должности, в
течение 10-15 лет, по мере вымирания уважаемых коллег, что все старше его как
минимум вдвое.
От него после защиты диссертации в
качестве пропуска в этот пелетон требовалось совсем немногое: публично
выступить против своего научного руководителя, личности и впрямь поганенькой:
было, что сказать о нем, но он представить себе не мог, как он смог бы вслух, но в отсутствии вызванного на
аутодафе, сделать такое. И он подал по собственному желанию, сильно удивив
наивное руководство, друзей и весь теплый научный тарарам: не сказать правду и
отказаться от предстоящей карьеры?
И он ушел в отстающие, куда-то на
самую обочину науки, где наукой и не пахнет, потому что все давно уже забито
ароматом «Кавказа» и глухой периферии. Так прошло 16 потерянных лет. О многом
потерянном можно было бы пожалеть, но он, в конце концов и в сравнениях,
неизбежных в его ситуации, начал почти гордиться своим выпадением и отставанием
от пелетона.
И вся эта демократия – советская,
отечественная и западная – сразу и подозрительно сильно показалась ему пелетонической: понятно, что она выдвигает
из социальной гущи вовсе не лидеров, она проталкивает, дуря и обманывая нас,
все самое худшее, что ходит в наших кругах. Достойному человеку делать во
власти нечего, именно поэтому нас так усиленно пичкают ложью о том, что все эти
кандидаты – достойные. Именно этого, достойности и достойного в них никогда не
было, нет и не предвидится.
А потому он всегда брезговал ходить
на выборы и никому еще не отдавал свой голос: пусть делают с ним и его
голосом что хотят.
Выборы – это двойной обман, если не
тройной: это – выражение власти некомпетентного большинства, это выдвижение в
лидеры и к власти подонков и это подавление мнений голосами. Ведь те, кто имеет
мнение, собственное мнение, в голосовании не участвует, а тот, кто пользуется
навязанным мнением, либо тот, у кого вообще никакого мнения нет, даже
навязанного, непременно голосует. Право голоса – такая же сомнительная
привилегия, как и национальность. Или гражданство. Гражданин: это не только
право на жилье и работу, это еще и обращение на допросах и судебных заседаниях.
Потом, спустя те потерянные годы, в
его жизни появился очень интересный пелетон.
Мистический семинар, существовавший
в каких-то декорациях искаженных пространств, петель и ловушек времени, среди
привидений. Судьба чудила и шалила с ними. Постепенно семинар, сохраняя высокую
степень гуманизма и духовности, обратился к реальным делам: исследованиям,
заказным разработкам, играм, консультациям, учебным курсам – рекламы,
маркетинга и т.п. Они собирались то в подвале больницы, то в бывшем детском
садике, то в огромном доме, предназначенном к сносу, то еще в каких катакомбах.
И это было так здорово. Таинственно, радостно,
необычно, озаренно. То были его ученики и соратники, люди одаренные и
освещенные светом мысли. Но за их спинами накапливались те, что, не делая
ничего, оставались недовольны, прежде всего, своей незаметной и заурядной
позицией. Предотвращать или исправлять их тихие подлости стало невмоготу.
И он ушел, на сей раз в отрыв, в
отрыв от реального успеха.
Один из семинара, бывший грузчик и
писатель, будущий вор и кидала, на прощанье сказал:
-я понимаю тебя, но, уходя от нас в
отрыв, на кого ты оставляешь нас?
-Володя, пошли в отрыв вместе. 40
человек я не могу больше тянуть, а вдвоем, глядишь, и прорвемся.
-я лучше пойду в бизнес, это верные
деньги
-в обмен на неверные идеи. Твой
выбор.
И еще несколько лет одинокого существования,
существования по приглашению, потому что, пока его не приглашали, казалось, он
и не существовал.. Так, собствнно, и существовал весь пелетон ожидающих
признания: а вдруг позовут? Он рванул, чтобы
опять оторваться от пелетона, от Большого Пелетона.
Так он оказался в Америке. В
пелетоне уехавших одиночек. Потому что эмиграция – это не всегда иммиграция,
это почти никогда не иммиграция, если говорить о взрослых людях. И люди
начинают жаться к своим газетам, радио, телевидению, интернету, магазину,
ресторану – к землякам и однополчанам по советскому строю. Эти, возникающие в
безвоздушном пространстве иммиграции, протуберанцы теряемой культуры и
уничтоженных навсегда социальных связей, пелетоны – спасательные круги в море
житейского благополучия Америки: им это чуждо. И трогательны люди, свивающие
свои пелетоны спасения от благополучия. Потому что американское благополучие –
это, прежде всего, потеря собственной человечности и субъектности. Ты
перестаешь отбрасывать тень, ведь она политнекорректна и наступает на чужие
контуры, ничего плохого тебе не сделавшие, но тебе ничего и не дающие..
При всей своей социальности и
открытости, он умудрился приобрести здесь статус и кличку отшельника.
И потом он вернулся.
Вослед понеслись ложь и обвинения,
Бог знает в чем и о чем. Его даже обвинили неудачником, не смогшим вписаться в
Америку. Ну, да, конечно, не вписался: практически без языка восемь лет
проработал в американском бизнесе и еще пять лет – в американском
госучреждении, написал десятка два книг и несколько сот мелких произведений,
опубликовал более полутысячи материалов – и художественных, и журналистких, и
сугубо научных, исколесил больше пол-страны, зарабатывал так и столько, что, ни
в чем себе не отказывая, помогал своей семье и даже умудрился немного отложить
на собственную старость, до которой, как выясняется, почти не имел шансов
дожить. Но он знал и прекрасно понимал, что оставшимся там, за бугром, было
невыносимо отпускать его из пелетона вот так, необлитым грязью и ложью: ведь
это и есть основное свойство и качество пелетона: хранить в своих недрах
завистливых, но беспомощных пачкунов.
Основная масса людей – добрые,
милые, славные люди. И всегда больно и неохота расставаться с ними. И еще
долгое время, уйдя в отрыв или безнадежно отстав, поддерживаешь и сохраняешь с
ними связи. Но за их спинами скрываются те, кто делает любое сообщество
пелетоном.
Но ему оно невыносимо.