Наука возникла сильно задолго до
своего появления. И в этом нет ничего странного. Это – скорее правило, чем
парадокс. Рынок как экономическое явление сформировался в 16-17 веках, но
существовал еще с античных времен, религии выросли из культов, уходящих корнями
в дикость. Философия до своего появления существовала семью мудрецами и
Сократом, мыслителем. Именно после Сократа произошло разделения литературы
(Ксенофонт) и философии (Платон), двух и способов записывания мыслей и чувств:
одно – в жанре мышления (философия Платона), другое – в жанре переживания
(беллетристика Ксенофонта). Музыка как
способ трансляции гармонии возникла лишь в 15-16 веках, но появилась еще в
пещерах. И если не учеными, то кем были Фалес и Эратосфен, Евклид и Геродот,
Пифагор и Птоломей, арабские медики и математики?
Замечание в сторону: всякая история
– всего лишь предыстория, зане нам не дано будущее.
И в догалилеевской предыстории науки
можно выделить три основные последовательно разворачивавшихся функции науки:
Первоначально пыталась понять мир.
Это не значит, что эта попытка иссякла.
Вторым шагом развития науки стали
поиски единства мира. Это единство до сих пор формируется на универсалиях,
которые принято называть научными законами. Уже на втором этапе науки стали формироваться как системы
знаний. К настоящему времени системы знаний, в силу дифференциации наук и
неизбежной фрагментации, постепенно исчезают и умирают – невозможно удержать
всю эту махину ни на индивидуальном уровне, ни на организационном.
Третий функциональный шаг –
повторение жреческой традиции: создание знаний и трансляция этих знаний.
Латинское Ars, немецкое Wissenschaft, английское science этимологически связаны со
знанием, русское «наука» – с трансляцией знаний, обучением (научением). Этот
шаг можно также считать попыткой построения единства познания мира.
Четвертый шаг мы продолжаем делать
(мы продолжаем делать все четыре шага, но это ничего, мы еще ни одной ноги не
сломали) от Галилея, превратившего науку в способ самоутверждения себя и
собственного мира («если факты противоречат моей теории, то тем хуже для
фактов»). Начиная с Галилея наука стала основанием инжиниринга, обоснованием того, что мы можем сделать.
Все, что не способствует действию, деятельности, действительности, вымывается
из науки в описания, искусства, литературу и поэзию. Внедрением в ядро науки
идеального объекта Галилей утвердил норму формирования науки и разграничение
наук на собственно науки и описания или преднауки, недонауки, псевдонауки.
Одновременно и трагедией науки и
стимулом ее почти непрерывного развития является дисгармония и противоречия
между принципами, на которых зиждется наука, при этом каждый принцип сам по
себе весьма логичен и основателен.
Науке свойственна предметная
замкнутость, обособленность каждой дисциплины вокруг своего предмета,
вплоть до наличия своего подъязыка, арго, и почти мафиозного отстранения от
окружающего мира.
В рамках этой замкнутости
формируется иерархическая вертикаль, карьерная лестница и одновременно
организация науки: на одного академика
приходится один институт, на одного младшего научного сотрудника – один стул,
да и то, если повезет. Между собой научные сообщества соперничают не столько
числом рядовых членов, сколько докторами наук, профессорами, академиками, а,
если это удачливые науки, то еще и нобелиантами. Географу, например, стать
нобелиантом можно только мимикрируя под экономиста, либо как борцу за мир, либо
в качестве писателя. Иерархическая вертикаль выстраивается за счет системы
отбора, в ходе селекции, а также благодаря институту научных авторитетов.
Наука практически сразу, еще на
третьем шаге функционализации, обеспокоилась воспроизводством.
Механизмов воспроизводствав науке несколько: это и система образования, прежде
всего, высшего и поствысшего, и наличие научных школ вокруг крупных научных
фигур (наличие школы даже было когда-то непременным требованием к докторам
наук, ныне это выродилось в наличие аспирантов и соискателей), и система ссылок
и цитат (новейшее поветрие в науке, весьма пагубное и усиливающее мафиозность
организации науки – любой чужак игнорируется и, даже если ему повезет
опубликовать свой материал в научном журнале или на конференции, его ждет
отторгающее молчание, в лучшем случае. Точно также выбраковывается из общего
ряда свой, но сошедший с общей тропы. Чистота научной породы блюдется с
невероятной тщательностью и обеспечивает беспорочное воспроизводство, порой в ущерб развитию. Одним из мощнейших средств
воспроизводства являются библиотеки. Развитие Интернета, хотя и резко влияет на
развитие науки, реально приводит к хирению библиотек и прекращению научного
воспроизводства. Вряд ли даже в отдаленной перспективе Интернету суждено
заменить собой библиотеку в процессе воспроизводства: очарование старинных
фолиантов и пожелтевших страниц никогда не перебьешь кило- и мегабайтами.
Наука живет суперпроблемами
и\или суперпроектами, занимающими, как правило, несколько генераций
ученых. Понадобилось, как минимум, два поколения ученых на создание атомной
бомбы, несколько – на управляемую термоядерную реакцию, на проблему генетики,
геронтологическую проблему, на выход в космос и т.д. Исчерпание суперпроекта
или суперпроблемы приводит к анабиозу
науки, к потере научных смыслов, хотя образование все еще продолжает штамповать
физиков-ядерщиков, космических инженеров, классических генетиков и т.п.,
заваливая рынок труда никому уже ненужными специалистами. В истории любой науки
насчитывается не так уж много подобных проектов. В географии, например, их было
всего несколько: географо-геометрическая проблема измерений (античная эпоха),
проблема открытия новых территорий (эпоха географических открытий и
последовавший за нею период открытия новых земель и колонизации), проблема
описания Земли (от А. Гумбольдта в начале 19 века до «Живописной России» и
Видаль де ла Бланша на рубеже 19-20 веков), хозяйственно-экономическое освоение
Земли (А. Вебер, А. Леш, Н. Колосовский), экологическое восприятие мира
(начиная с последней четверти 20 в.). Обычно эти смены суперпроектов,
суперпроблем или парадигм называются научными или научно-техническими
революциями. Тангенциальные периоды развития науки, в общем, короче
эволюционных периодов накопления и застоя, однако это соотношение затишья и
бурь достаточно отчетливо меняется в драматическом направлении.
Измельчание и дифференциация
наук неизбежны
по многим причинам: это и постоянное дробление научного поиска, очень похожее
на цепную реакцию, это и избыточное количество научных лидеров, порождаемое
слишком низкими зарплатами ученых, вынужденных вступать в карьерную гонку и
непременно-непременно рваться в доктора, профессора, зав.кафедрами и
зав.отделами, это и усложнение внешних заказов на науку, все более утонченных и
специфических. Эффект Допплера, характерный для научного сообщества, почти
никогда не встречает противоположной тенденции – появления синтетических,
комплексных исследований, слияний наук и научных течений, сколько бы ни
говорилось о консолидации и универсализации.
Наука всегда строго блюдет этику
– общенаучную и внутридисциплинарную.
Так, во всей науке дружно осуждается плагиат, в географии есть своя этическая
норма, неприсущая большинству других наук и даже невозможная в физике, особенно
физике наноизмерений: «не пишу, чего не вижу – чего не вижу, не пишу». Вполне
возможно, что именно эта этическая норма делает географов такими отчаянными
морфологами и так болезненно закрывает для них путь абстрагирования.
Наконец, существует некий тайный
эликсир бессмертия науки, ее синтагма,
ядром которой является неопалимый никакими революциями идеальный объект, который, за счет
своей предельной пустоты и абстрактности, не позволяет субьекту науки
проваливаться в этот объект, отождествляться с ним, «любить» его, как это
делают относительно своего далеко неидеального объекта «преднаучные» историки,
географы, ботаники, социологи и лингвисты.
Таким образом,
мы подошли к описанию, определению, схематизации научного предмета.
Синтагма
научного предмета
Идеальный объект, его свойства и «поведение»
описываются набором законов, строго
говоря, необязательно имеющих денотаты в природе. Законы механики, при
всей их простоте, с очевидностью не выполняются в обычных физических условиях:
ни единое для всех тел ускорения падения, ни законы Ньютона в том виде, как они
сформулированы самим Ньютоном: F=d(mv)/d(t) – сила равна моменту движения, деленному на момент времени. Все эти
абстракции – «момент движения», «момент времени» – невоспроизводимы в рельности напрочь, неверифицируемы.
Замыкает синтагму кортеж категорий.
Теории представляют собой логические выведения законов
(в отличие от гипотез, описывающих возможные состояния, а не законы). Теории
фальсифицируются, согласно К. Попперу, другими теориями. Сосуществование теорий
относительно одного закона невозможно, и потому научное знание всегда только
одно, оно не версиально (в отличие от мнения). Часто теория представлена
моделью – некоторым образом, иконическим изображением реальности, находящимся,
правда с реальностью в ошеломляющем, шокирующем неподобии. Так, модель человека
у В. Лефевра потрясающе, до карикатурности, непохожа на реального человека.
Верификация
теорий осуществляется экспериментально, в эксперименте, цель проведения
которого – именно в верификации теории. Эксперимент имеет и еще одну очень
важную функцию – он является средством реализации теории, ее применения на
практике.
Подтверждение
теории в эксперименте позволяет сформулировать задачи, являющиеся в
науку извне, из необходимости действий и действительностей в социальной среде.
Сама наука, как правило, себе задач не задает – она отвенчает на вызовы мира,
названные П. Фейерабендом ad hoc.
В рефлексии
задач и требований практики формируются понятия, некоторые зачатки и
эмбрионы действий и деятельностей, нечто, более или менее одинаково понимаемое
и теми, кто занимается решением научных задач, и теми, кто пользуется
полученными наукой решениями.
Наконец, на
самой периферии научной парадигмы расположены методы и способы. Их
периферийность необходима потому, что
на уровне методов и способов действия из науки прорастает инжиниринг. Кроме
того, периферийность методов и способов позволяет существовать методологии
науки, пусть и не в ядре и центре самой науки, но именно там, где она и нужна.
Методология науки тем эффективней, чем периферийней ее положение.
Прагматика научного предмета
(техника, инжиниринг, технология)
Практически прагматика научного
предмета – уже не сам научный предмет, а его рамка (от простого паспарту до
пышного багета). Сюда, в рамку, входят эмпирика (наблюдения, описания,
сравнения, аналитика, накопление статистики отклонений – по сути почти вся
география расположена здесь, в тысячелетнем багете несуществующего предмета
науки географии, как ни горько это признать).
Здесь также располагаются техника,
инжиниринг, технология – различения
между ними для данной статьи несущественны.
Здесь же находятся и другие науки –
смежные, близкие, родственные и недавно отпочковавшиеся от данной науки, а
также образование, ориентированное на науку.
Наука, как и всякое другое дело, как
любая профессиональная деятельность, важна и может существовать сама по себе.
Молодой и блестяще образованный Иосиф бен Маттафий, будущий Иосиф Флавий,
очаровал жену Нерона и добился разрешения спасти из римских каменоломен двух
великих ученых мужей Иудеи. В каменоломнях он нашел этих двух изможденных
стариков, ожесточенно спорящих о том, как трактовать такой-то стих в таком-то
псалме Священного Писания, и понял, что спасать их не нужно.
Наука – и это становится все более
очевидным – предназначена для технических, технологических и инжиниринговых
целей.
Долгое время, особенно в СССР, наука
была обоснованием управления, в частности, планирования (на деле было все с
точностью до наоборот: партийное руководство решало и определяло не только направления
научных исследований, но даже результаты этих исследований; здесь, в качестве
примеров, можно привести а) шутку А. Райкина «партия учит, что газы при
нагревании расширяются» и б) анекдотическую защиту докторской диссертации
некоего Маслова, на которой обнаружилось, что великий ученый несколько раз
менял свое мнение о целесообразности или нецелесообразности свеклосеяния на
Северном Кавказе в зависимости от решений различных партийных пленумов, съездов
и передовиц в газете «Правда»).
Наука входит важнейшим компонентом
консалтинга и экспертизы.\
Наука является непременным атрибутом
проектирования и всех других работ с будущим, обеспечивая и онтологические
представления, выступающие в качестве норм либо целей, и прогнозы,
сопровождающие все типы работ с будущим.
Наука доминирует в системе
образования, задавая не только его содержание, но очень часто и цели.
Наука, наконец, является
морфологической частью культуры и, наряду с искусствами, литературой,
философией, религией, составляет то, что, по мнению о. Павла Флоренского,
по-видимому, и останется от нас.