Адская изнанка нашей культуры

Валенки… – и сразу рисуется в воображении что-то родное, детское, близкое, сугубо русское: зима, снег, санки, снежки, поход в лес за елкой, Дедушка Мороз…

И все это так, и все это – верно, и это – лицо нашей культуры, веселое, смеющееся, теплое, уютное, приветливое – валенки…

Но есть и изнанка. Страшная. Адская.

Россия в начале ХХ-го века производила несколько десятков миллионов пар валенок. Работало тогда только на территории нынешней РФ 41 валяльная и пимокатная фабрика, одна из которых, Кукморская под Казанью, производила 3 млн. пар валенок в год. Катали и валяли валенки и по избам, своей семье и на продажу, преимущественно, на давальческом сырье. В Нелидовском уезде Нижегородской области практически все сельское население было занято на этом промысле. Производство носило сугубо сезонный характер: всю осень и всю зиму, после уборочной и до начала посевной и выгона скотины. Производительность тогда устойчиво держалась на уровне пять пар на одного работника в день. В советское время было открыто еще 30 фабрик (опять – только на территории нынешней РФ, не считая Украину, Беларусь и Казахстан, где этот промысел также был развит). В настоящее время в России действует 24 фабрики, изготавливающие около 5 миллионов пар в год, 20% производства сосредоточено на Кукморской фабрике. Это – не считая единоличного или артельного кустарного производства, учесть и оценить количественно просто невозможно.

Выходит, в этом производстве занято было около восьмисот тысяч человек, не считая кустарей. В полном смысле слова, отрасль промышленности и народного хозяйства.

Заработки на фабриках в начале прошлого века были ничтожны – рубль 60 в неделю (для сравнения – стоили валенки 15 копеек пара, а поярковые – два с полтиною). Правда, в начале нынешнего века эти заработки еще ничтожней: 4-7 тысяч при цене одной пары в 600-700 рублей.

Технологическая цепочка валяния довольно проста: разбивка шерсти – очистка – валка «чулка» – стирка – терка – отбивка – сушка на казанке (колодке) – подкраска сандалом либо отбеливание на солнце – терка пемзой (для гладких валенок) либо драчка (для мохнатых).

За этими названиями стоят монотонные работы в бешеном темпе.

Разбивка – до полусотни девок и баб, сидящих по периметру комнаты, одна к одной, достают из лубяных коробов вонючую и грязную шерсть, теребят и рвут ее в клочья, бросая растрепу на пол, после чего короба убирают и женщины топчут босыми ногами вороха шерсти, поднимая их с полу большими охапками и разбрасывая мелкими клочками. В этой тесноте и толчее стоит смрад, жесткая шерсть колет тело, долго зудящее потом.

Далее идет мужская работа. С барабана шерстечесальной машины снимается рыхлый войлок, «вата», поступающая в катальный «цех»: голые мужики, в длинных фартуках почти до пят сидят на высоких столах и босыми ступнями катают неровные валки войлока, утрамбовывая его в шероховатую, но более или менее ровную по плотности массу. Поза катальщиков позволяет понять, что геморрой для катальщика – практически неизбежный результат этой работы.

Далее идет раскладка (сухая валка) – формирование огромного «чулка», заготовки для будущего валенка. Действия раскладчика напоминают работы раскатки теста, однако в гораздо более быстром темпе и с большими усилиями.

Мокрая валка («стирка») производится после выдерживания заготовок в горячем слабом растворе серной кислоты. Мужики, занятые в мокрой валке практически раздеты догола. Обливаясь потом, они непрерывно жучат в пару и чаду эти мокрые формы. Их движения и позы очень похожи на действия енота-полоскуна.

Сильно уменьшившиеся в размерах валенки насаживают на четырехсоставные колодки и отправляют на просушку.

Высушенные валенки обрабатывают пемзой, интенсивно натирая ею валенки во всех направлениях. Здесь к работе, наравне с мужчинами, допускаются и женщины. Последнее – обрезка края и маркировка – делается женщинами. К работе также допускаются дети, начиная с десятилетнего возраста, до революции – подпольно, в 20-е годы – открыто.

Постепенно ручной и ножной труд стал вытесняться машинами, однако эти допотопные железяки почти ничего не изменили в условиях и интенсивности труда: их цель – рост производства, а не облегчение работ.

Фильм о производстве валенок на Борской фабрике (Нелидовский район Нижегородской области) в 20-е годы, снятый в наглядно-агитационных целях, смотрится как экранизация самой мрачной антиутопии в духе «1984». Толпа рабочих, вываливающая после смены на свежий воздух (на фабрике работало 260 человек), сильно смахивает на массовый побег из психушки.

Поразительно, но в кадре фильма иногда появляется фигура в кожанке. Внимательный чекист-надсмотрщик подчеркивает своим присутствием эффект каторжного труда несчастных. Он покуривает папиросу, добавляя к непереносимой атмосфере еще и табачную вонь.

Удручающее зрелище, щемящее соболезнование, ужас беспощадной эксплуатации человеческих жизней…

А ведь это – только одно из адских, поистине каторжных производств. Не меньший ад стоял на ткацких и текстильных фабриках, в копях и на шахтах, на соляных промыслах и на лесоповале, в металлургии и… за какие-то фантастически низкие гроши люди буквально убивали себя: эти женщины в ватных штанах, тягающие железнодорожные рельсы, эти женщины, таскающие перед собой раскаленные огнеупоры от обжиговой печи до штабеля, эти сварщики на лютой морозной верхотуре, с посвистом ветра, эти несчастные во глубине сибирских руд… Чем, чем они отличаются от нас с вами? За что им такое адское наказание?

Все это было, было, но не ушло, осталось с нами и при нас. Глядя на поднебесные здания новой Москвы, видим ли мы трудовые муки несчастных таджикских строительных рабочих? Сколько подпольных фабрик, полных беспощадной эксплуатации и измывательств, все открываются и открываются! А ведь большинство продолжает конспиративно существовать.

И что ни тронь, за что ни возьмись – кровавый пот и вопиющая натруженность, судьбы изломанные, покореженные и унижающие своим присутствием наше звание человека. И ведь не только себе подобных мы так насилуем и унижаем. Из тысячи чернобурых лис и песцов, что маются на зверофермах до Ленинградского пушного аукциона доходит только одна. Тысяча звериных душ погибает в муках зазря! Зверь, привыкший к суровой. Но проворной жизни и самостоятельному пропитанию, в тесной и вонючей клетке доводится до безумия и самогрыза. До смерти.

Красивы расписные матрешки, удобны и практичны валенки, нарядны шубки из натурального меха, весело играют самоцветы – и взял бы в руки – но невольно отдергиваешь руку: сколько мук стоит за этой красотой?