Любовь

Поезд мягко толкнулся, как плод в чреве, и медленно стал отползать от мертвенно снежного перрона. «Красная стрела» за пять минут до полуночи покинула Ленинградский вокзал, и мне почудилось – сейчас.

И тогда в купе вошел ты. Заснеженный, пахнущий табаком и водкой, развеселый и нахальный, настоящий москвич.

Бабуля, ехавшая в нашем купе, после первого же комплимента расцвела, расправилась. Ты делил внимание поровну и, достав бутылку шампанского, пригласил нас на праздник – я так и не поняла, какой. Света в купе заметно прибавилось. И все шальным образом опрокинулось и понеслось, с замиранием сердца и ожиданием: «вот оно!»

Вскоре бабуся забралась на свою верхнюю полку, я разделась и легла под нею, деликатно повернувшись к стенке. Ты вошел, погасил свет, по-мужски быстро разделся и забрался к себе наверх, наискосок от меня.

Настала ночь тревожного ожидания.

Я знала – ты спустишься ко мне.

И ты спустился.

И начал меня целовать.

Я позволяла тебе все, кроме самого последнего.

Мы провозились и прошептались до самого утра. Боже, как я хотела стать твоей! Как ты был нежен и настойчив! Как я умоляла луну не уходить и день – не начинаться! Я так хотела, чтобы все это длилось и длилось, всю мою жизнь!

Но утро настало, наше серое питерское утро, мрачное и неуютное.

- ты мне телефон свой не дашь?

Я быстро, чтобы он не передумал, написала ему на пачке сигарет свой домашний:

- я буду дома в восемь.

- понял.

И мы вышли на промозглый перрон, в угрюмую толпу куда-то торопящихся.

- я позвоню тебе.

Я шла, уткнувшись взглядом в серое месиво под ногами, боясь посмотреть на тебя – утром после этой безумной ночи, я, наверно, выглядела ужасно, ты мог во мне разочароваться.

Ты позвонил.

Было уже четверть девятого, но ты все-таки позвонил.

Ударил сильный мороз и, пока ты ехал от порта к нам на Охту, на проспект Энергетиков, все оказалось скованным и закованным. Ты даже не удивился, что мы встретились на улице, а не у меня дома. И даже ничего не спросил: я была тебе благодарна за эту деликатность. А может, это было так восхищавшее меня безразличие и равнодушие ко мне. Ты жил только этим мгновение встречи, а остальное тебя не касалось. Мир для тебя сосредоточился на мне, а все, что лежало в декорациях – отсутствовало. Эта полнота сосредоточенности на мне обладала магической силой – ты владел мною безраздельно.

Мы бесконечно целовались – на морозе, под метелью, ты почти донага раздел меня, но мне не было холодно. Я изнемогала от жара и желания. Ты не грел – ты обжигал меня, опалял меня.

Ты ушел, когда уже никакое метро не работало, уехал на такси. На другой конец города – как на другой конец света. Домашние часы украдкой показывали три часа ночи.

Мы встретились на следующий вечер в центре, в конце Невского, на троллейбусной остановке.

- Своди меня в ресторан.

И мы пошли в рыбный ресторан «Юниверсал».

В наше время опасно быть требовательной. Мне было очень стыдно за наш питерский ресторан: рыбное ассорти состояло из пары шпротин, почерневшей от неведомого горя сардинелы и двух постаревших кусочков скумбрии. После ухи из хека мы ушли.

Ты мужественно, а, может, на что-то надеясь, проводил меня до самого подъезда. Мы оба безумно хотели спать и потому ты, наверно, успел на метро. Этот питерский роман, я чувствовала, начинал тебе надоедать и утомлять.

Следующий вечер мы провели в БДТ, на «Истории одной лошади». Ты даже не спросил, чего мне стоило достать эти билеты. Но я их достала. А ты вообще никогда и ни о чем не спрашивал.

Спектакль, однако, потряс и тебя.

А назавтра настал наш последний вечер. Отступать было некуда – и я приехала к тебе в портовую гостиницу. Понятно, что это за заведение. Ты выгнал своих соседей по номеру смотреть телевизор, и мы остались одни. В узкой и скрипучей кровати, застеленной серым унылым от бесконечных стирок бельем.

И я наконец-то стала твоей. Это было так прекрасно! Никогда и ничего похожего у меня не было. И чем грубей ты действовал, тем нежней я любила тебя.

Я любила тебя так неистово, так растворяюще глубоко. И ничего, кроме тебя, для меня не было. И не было даже меня – со всей моей щепетильностью, строгостью, недотрогностью, всей моей порядочностью – в этом портовом борделе для дешевых шлюх и понаехавших к морякам загранплавания неразборчивых жен.

- я люблю тебя.

Ты опешил. Этого ты не ожидал. А мне было сладко, до истомы сладко повторять тебе и в тебя:

- я люблю тебя.

Ты провожал меня по этажу гостиницы. В рекреации, где работал телевизор, все головы повернулись в наши стороны, и я поняла, что ты немного хвалишься мной. Нет, не хвалишься – тебе все все равно. Но эти мужики думают, что ты хвалишься мной и завидуют тебе – такие ни одному из них не снились.

Мороз опять стих. Падал очень теплый и крупный снег. На Московском вокзале мертвенно горела анфилада огней. Когда зазвучал глиеровский гимн Питера, ты оторвался от меня и прыгнул в поскользнувшийся вагон. Я всю ночь проревела сладкими счастливыми слезами, а утром ты читал мне по телефону стихи:

КРАСНАЯ СТРЕЛА

Сиреневый туман

Московского вокзала,

Глиэр звучит для нас

Прощаньем навсегда.

Под морось твоих слез,

Под слякоть хризантемы

Мы пьем в последний раз –

Окончен наш роман.

И терпкое вино

Нам души обжигает,

Какой-то генерал

Уставился в окне.

В распахнутом пальто,

Смешном и долгополом,

Я пробую тебя

Укрыть и обогреть.

Толпа не видит нас,

Приветы рассыпая

И взмахи наугад,

А мы молчим: теперь

Обманывать – зачем?

Все сказано, ну, что же,

Тебе пора в метро,

И тронулась «Стрела».

И я стою один,

Немое изваянье,

А каблучков твоих

По нервам, как расстрел...

Еще я вижу Вас,

Еще не все настало,

Еще хотя бы раз –

И я порвал билет.

Я вспомнила – шампанское и правда было. Как же. Ты – и шампанское. Это всегда вместе. Все остальное у тебя – для рифмы.

Я испугалась – неужели мы больше никогда не увидимся?

Но ты приехал на следующие выходные. Позвонил из автомата на углу нашего дома. Вручил три гвоздики – одна сломалась. Мы пили шампанское. Весь день болтались по городу. Впрочем, я не помню. Я ничего не помню. Я только помню тебя. Я не знаю, где ты ночевал. Неужели на вокзале? Все воскресенье мы опять блуждали по Питеру, ты показывал мне город, которого я никогда не знала. Откуда ты знаешь все эти притоны и подворотни? И, кажется, все эти подонки знают тебя, запросто курят с тобой урицкий беломор, лакают пиво и скалят на меня свои цынготные пасти.

На вокзал ты мне ехать запретил – наверно, потому, что ехал в общем или плацкартном. Ты не любишь выглядеть бедным. А у тебя совсем старое и совсем не зимнее пальто. И все карманы дырявые. И перчаток нет. И кашне давно-давно было мохеровым, а теперь – как портянка. И, если бы не бабочка и свежая сорочка – босяк босяком.

Ты приехал на Новый год.

Прямо с вокзала поехал в баню – это очень мило с твоей стороны.

Деваться мне было некуда – и я представила тебе своих детей. Ты не очень обратил на них внимание, а они сидели у телевизора насупленные – ты им не понравился и даже не сделал ни одного усилия понравиться. Дети этого не любят и не прощают. Но, слава Богу, ты не стал с ними заигрывать – этого они и совсем не любят.

Ты как-то очень быстро и незаметно напился. Не до безобразия. Вел ты себя прилично. Но, как только мы легли, ты сразу заснул. От тебя пахло банным веником, водкой, солеными грибами – твоими, которые ты привез из Москвы, квашеной капустой – моей, с клюквой, так в Москве не умеют делать. Ты спал, иногда храпел, но недолго, а я гладила тебя и не могла заснуть, потому что не могла поверить в свое счастье.

Мы вчетвером сходили в кино, пили чай на кухне, подъедали вчерашнее праздничное. Ты рассказывал смешные анекдоты – дети смеялись и полюбили тебя и простили тебе твою банную расслабуху, потому что видали, как я рада и счастлива. По телевизору показывали что-то очень хорошее, новогоднее, но никто не смотрел. Когда дети уснули, ты щедро расплатился за предыдущую ночь. Никогда не думала, что, оказывается, можно так непрерывно, много-много раз. Но ночевать ты не остался – уехал на такси на вокзал и потом – в Москву, поездом, уходящим в два часа ночи. Сумасшедший.

За зиму ты приезжал еще два раза. Все более по-домашнему. И я почему-то стала думать, что у нас скоро все совсем наладится и ты окончательно приедешь ко мне в Питер.

Но в марте все стихло.

На весенние каникулы я приехала в Москву.

Сугробы уже были почти совсем съедены теплым небом. Все автоматы на Ленинградском вокзале стояли сломанные. Я вышла на площадь и пошла в незнакомую мне сторону. Скоро появился работающий автомат.

- Алло, это я. Я в Москве.

- Зачем? Позвони мне через два часа – у нас собрание.

- Это я. Я приехала к тебе! Я в Москве!

- Я понял. Перезвони, пожалуйста.

- Но это я!

- А не пошла бы именно ты?

Солнце заливало суетный московский город, совершенно черное солнце.

- Если ты немедленно не придешь!...

Частая тишина остановила меня.

«Подлец» – я шла, не замечая луж и ручьев, толпы, домов, ничего.

Как же ты ничего не понял! Ты должен был бросить все, все свои собрания и работы, купить гвоздики, шампанское и примчаться ко мне, забрызганный капелью, счастьем и любовью.

Все было совсем ясно, отчетливо ясно, пронзительно ясно – и то, что было, и то, что сейчас разверзлось, и то, что будет потом, потом ты просто вскочишь в другой вагон, идущий в какую-нибудь Тюмень, с бутылкой шампанского наперевес, и все было совсем не в фокусе, размытое, неясное, неправдоподобное. И эта бесконечно утомительная улица, и этот мост, и это серый парапет, и грязная, серая река под мостом, «Господи, прости ме…»