Исповедь. Письмо третье. Тоска

Все вещи в труде; не может человек пересказать всего: не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Эккл., 1.8-9)

С юности или даже, может быть, с позднего детства, полюбил тоску. В ней есть что-то серьезное. А когда прочитал «Экклезиаста», понял, что тоска – наиболее достойное состояние, а все остальное – глупое и никчемное ребячество: «сердце мудрых – в доме плача, а сердце глупых – в доме веселия» (Эккл. 7.4).

Вот только не надо путать тоску с грустью, скорбью, унынием, печалью, ностальгией («ночной болью»), скукой (скулением) и хандрой, она же сплин, она же ипохондрия.

Большинство этих чувств связано с внешними ощущениями и влияниями: нас что-то грызет и угрызает, мы скорбим и скорбеем болезнью, душевной или телесной, мы печемся о ком-то или о чем-то, хандра изначально вообще болезнь селезенки, а уныние и вовсе – притворная смерть, потому-то и относится к самым тяжким, смертным, непрощаемым грехам. Предаваться унынию – упражняться в смерти, тогда уж лучше просто спать.

Тоска, при всей ее тяжести и труднопереносимости, связана с нашей свободой. Меня не устраивает формула «личная свобода кончается там, где начинается свобода другого человека»: мы просто не знаем границ чужой свободы, и эта формулировка – несвобода, именно это и есть несвобода. Человек должен быть абсолютно, беспредельно свободен, если он может быть свободен. Если он может, если он умеет. Если ему дана тоска – стеснение и теснение самого себя, своей свободы – не под гнетом внешних обстоятельств или недугов, немощи, а в силу духа в себе. Тоска – это моральная скованность, сдержанность, направленные человеком на самого себя, а не на других. Тоска – это установление доверия к себе.

Основное свойство тоски – голос и краски совести. Тоска – говорящая совесть, не предупреждающая нас от постыдных поступков или помыслов, а карающая за свершенное. Бояться тоски – бояться своей совести. Люди праведные, наверно, не тоскуют – они не позволяют себе ничего предосудительного. Мы же, грешные, тоскуем о свершенном или помысленном. Лишены тоски и те, кто лишен свободы, кто говорит себе «моя личная свобода кончается там, где начинается свобода другого человека». Такие люди скорее социальны, чем культурны.

Да, тоска горестна, порой непереносимо горестна, и хочется рвать зубами собственную глотку, стучать кулаками по камням своей памяти и выть по-волчьи. Порой же она сосредоточенна: как же так? Как я мог так поступить или такое сказать? И мучаешь себя этими вопрошаниями, заливаясь стыдом и испытывая горечь сожалений.

Я впервые испытал по-настоящему тоску в одном из старших классов.

Училась у нас одна девица, Надежда Богданова, розовощекая, дородная, кровь с молоком (что среди нас, послевоенных, было редкостью), с толстой косой. И училась она – на серебряную медаль тянула. Я и тогда, и теперь, и всегда к таким явным красавицам и умницам был равнодушен. Ровные, то есть, никакие отношения. А тут как-то на вечеринке приглашаю ее на танец, просто для разнообразия телодвижений. Стоим, топчемся – тогда только так и танцевали, если это фри стайл, а не падеграс с падепатенером. Я на своих ногах сосредоточен, чтобы не отдавить чужие. Молчим. Вдруг неожиданное:

- если бы ты знал, как я тебя ненавижу.

- за что?

- за все.

А танцевать – продолжаем.

Наконец, музыка кончилась, я довел ее до ее стула и отошел в сторону.

Вот уже полвека прошло с тех пор. А я все возвращаюсь к тому коротенькому разговору, все тоскую им: чем же я вызвал такое яростное чувство? И всеми грехами того возраста оправдываю ее ненависть к себе. Увидела и разглядела она во мне мерзость и гадость и укорила ими и тем подарила мне чувство тоски, чувство собственной свободы, стесняемой мною и только мною. А это – такая оторопь! И когда наступает тоска от содеянного, я говорю себе: вот именно за это Надя Богданова и ненавидит тебя, как будто эта Надя живет очень близко ко мне и все видит.

Тоска тесно связана с одиночеством, не только с тем, что в четырех стенах, в теснине автомобиля, в лесу, пустыне, на берегу океана. Порой вдруг в толпе и суете наступает острое и жгучее чувство щемящего одиночества, мир приобретает четкий от пустоты горизонт, чуть задрапированный – дымкой, дождем, снегопадом, слезами, мыслями – и разливается море тоски. Даже посреди гудящей толчеи, наперекор и вопреки ей, несмотря на и назло ей. Горизонт, незагроможденный людьми и текущей злобой дня.

И в этом тоскливом одиночестве и одиночной тоске, поверх голов и голосов, потерявших видимость и слышимость, из-за горизонта возникает мелодия слов – и начинаются стихи. Стихи – как волчий или собачий вой. Стихи – от невыносимости и непереносимости тоски. Стихи – как то, во что вливается тоска:

Зачем и как рождаются стихи

Стихи рождаются,

когда душа тревожна,

когда кричать нельзя,

а плакать невозможно.

Стихи рождаются

из этой пустоты,

из боли невозможного уже,

из ярости и гнева наготы,

из-за того, что ты теперь нигде.

Стихи рождаются –

и прозаическая быль

стирается, стихает в суете

и оседает в паутинах, в пыль,

и растворяется.

Стихи рождаются…

И я в обнимку со своей душою,

растраченной, нетленной, но живой,

мы побредем, забытые изгои,

и, может быть, предстанем пред Тобой

в своих стихах.

Нет, я – не человеконенавистник, как может вдруг показаться, но, по большому счету, я равнодушен и бесстрастен к людям и человечеству: они также несовершенны, как и я.

Тоску можно заглушить – двумя-пятью стаканами водки, а можно растянуть, продлить, протянуть, растравить – мелкими и нечастыми глотками мадеры, хереса, хорошего портвейна, коньяка, венозного бастардо, алого кьянти…