(нечто вроде юбилейного самонекролога)
Когда-то я был неплохим некрологистом: некоторые друзья
даже заказывали свои некрологи заранее, чтобы можно было загодя проверить и
убедиться – в их лице человечество действительно понесло невосполнимую утрату.
Вот я и решил – благо, подвернулся повод – написать о себе юбилейный некролог,
но не в силу собственной знаменитости: тут много общего с другими, и потому
каждому читающему можно сравнить, подумать о себе и своей жизни...
Я родился в многодетной семье – нас
три сестры и два брата. Мама – пензячка, отец – саратовский, младший брат –
питерский, младшая сестра родилась в
Бологое, по дороге в Москву, остальные – москвичи. Со мной это случилось
в сентябре 44-го.
Мама, будучи в эвакуации в Пензенской
области, узнала, что отец лежит в эвакогоспитале в Тамбове, она оставила
девчонок на бабушку, взяла с собой краюху черного, поллитровочку и пошла пешком
к мужу – поезда-то не очень тогда ходили. Декабрь в ту военную зиму стоял
лютый. Но она прошла эти 120 верст и возвратилась обратно, уже со мной.
Очень рано я понял, что жизнь – это
вяло текущая смерть, переболел и продолжаю болеть разными смертельными и
серьезными болезнями под дружные диагнозы врачей: «не жилец».
В раннем детстве жадно любил слушать
сказки и с лету запоминал их целиком. Ставили меня на табуретку перед гостями,
и я шпарил «с выражением» и восторгом от «У лукоморья дуб зеленый» до последней строчки «Руслана и Людмилы», если,
конечно, народ не переходил к делу, к закускам, стало быть.
В чтении же меня наставляли
родители, а особенно дедушка, Александр Гаврилович. Второго деда, Давида
Моисеевича, я боялся за громкий и неожиданный чих. Оба были люди набожные, оба
относились друг к другу с почтением и уважением. Оба провели эвакуацию в одной
деревне под Пензой. Однажды дед Давид зимой поехал в лес за дровами и
заблудился. И стал молить своего и православного Бога о спасении, а тем
временем дедушка Саша организовал поиски своего незадачливого родственника.
Того нашли уже почти совсем закоченевшим.
В дедушке Саше
причудливо сочетались славянофильство, эсерство, интеллигентнейшая тихость и
абсолютное диссидентство. Этого не могли понять даже органы,
продержавшие его, железнодорожного телеграфиста (идеологический фронт, между
прочим!), четыре года на лесоповале в Мариинске.
В семь лет с другом убежал из дому.
Зачем? – не помню, да и неважно. Помню только почерневшую от горя маму и ее:
«за что ты меня так?»
Родители, прожив
очень трудную жизнь, умерли слишком
рано – и мы, дети, чувствуя свою вину перед ними, отдавшими свои жизни ради
нас, испытывая неизрасходованную любовь
и нежность к ним, сплотились в любви и нежности друг к другу.
Читал я взахлеб. Но все совсем не
то, что надо: так и не открыл ни разу «Как закалялась сталь», «Молодую гвардию»,
Майн Рида и других всадников без головы. Зато как-то поздним пионерским летом у
тетушки в деревне нашел диалоги Платона и наслаждался ими на душном сеновале,
пренебрегая даже рыбалкой. Зато к 12 годам прочитал по первому разу всего
Достоевского, потом Толстого, потом – всю русскую классику 19 века, не вошедшую
в школьный курс, и еще любимых до сих пор Гете, Шиллера и Гейне. Стихов, что не
по программе, знал во множестве. В университете настала пора европейской
классики. От Измайлова до Ленгор – час езды на метро. 30 страниц в одну
сторону, 30 – в другую. Плюс любая свободная минута – и 30 томов
Диккенса улетает за месяц.
Шоком для меня были и остаются
Достоевский, Мандельштам, Цветаева, Булгаков, Платонов и Бродский.
Позже норма научного чтения стала
составлять 500 книг в год. В библиотеку ИНИОНа
приходил первым (мне даже доверяли ключ от родного кабслава), к 8-ми
утра, а уходил последним – после 10-ти вечера.
В шестом классе увлекся химией и с
одноклассником Вовкой Сойфером стал изготавливать взрывчатку и яды, чтобы
взорвать Кремль и отравить его обитателей. Я думаю, что такое отношение к
советской власти было не от обостренного политпросвещения, а от абсолютной
очевидности ее злой природы. С тех пор, увы, не люблю никакую власть и никаких
начальников, с полной и глубокой взаимностью.
Во втором классе к новому году
написал свою первую пьесу. Там было много беготни. Зверушки выбегали на сцену и
рассказывали, что происходит с ними где-то за сценой. Потом этот сомнительный
литературный прием многократно использовался во внутренней политике СССР и
особенно Путиным. Гонорарами, последний, однако, не делится.
В четвертом классе начал писать
стихи:
Бей, барабан, бой,
Лейся, душа, и пой.
Ну, и так далее еще строк восемь.
Потом долго, года два, писал прозой,
пока вновь не потянуло на поэзию: в седьмом или восьмом классе написал
сочинение по «Евгению Онегину» в стихах, получил трояк за пропущенные запятые,
обиделся и по окончании школы поступил, следуя своей природе бродяги, на
Географический факультет МГУ.
Один из моих учителей, уже много лет
спустя, назвал меня Шопеном географии,
но дальше кандидата наук я не продвинулся, хотя оказался неплохим менеджером,
организовав Лабораторию региональных исследований и муниципальных программ. Мы
провели несколько уникальных работ, которыми вполне можно гордиться.
Перебрал около полусотни разных
профессий: здесь и обычные – почтальон, грузчик, ночной сторож, развозчик
пиццы, агент по рекламе и маркетингу, экстрасенс, писатель, журналист,
художник-оформитель, и редкие или уникальные – судья по стрельбе из лука,
подопытный кролик, герменевт, эксперт по жизни. Все это – не только ради денег,
но и чтоб мотаться по стране и белу свету (весь СССР, 30 стран мира, 30 штатов
США). В путешествиях более всего люблю
красоту мира, тесное общение (друг, жена, купе) и одиночество. Эмиграция – это
ведь тоже путешествие, только очень длинное. И огромное одиночество.
К литературе я возвращался, довольно
судорожно и урывками, но даже в самые глухие запойные годы твердо знал,
что я – писатель, хотя, надо признать,
основной формой существования было
пьянство, если не считать карт и того, что почему-то называлось случайными
связями: чего ж тут случайного, если это был взаимный и целенаправленный поиск,
даже охота, весьма увекательная, чтобы не лукавить.
В тридцать пять вновь вернулся к
творчеству, уже окончательно, но лет 15 писал исключительно в стол. Правда,
таскали и за это. Был такой рассказ в 80-м –
«Баррикада»: о том, как один мужик в ответ на очередное повышение цен на
водку вышел с ломом на Красную площадь строить баррикаду, как после этого по
всей стране стали появляться никем не защищаемые баррикады, что привело к краху
всей системы в конце 80-х, а к 2000-ому году страна начала возрождение. Хороший
друг прочитал и сказал: «порви, а то донесу». Я не порвал, и меня стали
таскать.
Печататься – не как журналист, а уже
как писатель – стал с начала 90-х, вышла первая книжка («Жратва»), в 1996-ом
уехал в Америку. Пошло чуть не по сотне публикаций в год – в США, Канаде,
России, других странах, вышло несколько книг.
Теперь вот опять на крыло – пора
возвращаться на родину. Значит, опять все снова – здорово!
Взгляд
Взгляд (устал ты или просто запил)
погрузи в меня - я путь твой дальний.
Все, что ищешь, потерял ли - вспомнишь
в тайниках моей любви бездонной.
Взгляд роняешь, но не мне, а прочим,
жду одна твой взгляд. Всю жизнь. А ночью
позову тебя - себе же эхо:
не ответишь, не заметишь - пусто.
Мне дыхание твое, что вехи,
ты живи - я тенью тени грустной...
Мир во мне - а ты и не заметил:
звезды, жертвы, песни и заветы.
Погрузись - на дне моей печали,
может, наши ангелы встречались.
Я сниму заботы и одежды.
Разгляди во мне судьбу. С надеждой
позову тебя - себе же эхо:
не ответишь, не заметишь - пусто.
Мне дыхание твое, что вехи,
ты живи - я тенью тени грустной...
Взгляд как сумрак - был и опустился.
Задержись, родной и неказистый.
Жизнь всегда - последняя минута,
опоздаешь - этот луч потухший
не расскажет и не обогреет.
Одинокий с губ срывает ветер:
"позову тебя - себе же эхо:
не ответишь, не заметишь - пусто.
Мне дыхание твое, что вехи,
ты живи - я тенью тени грустной...
Я - народ твой, падший и затихший,
грязь с колес и небо над Парижем.
Как мелодию меня ведешь, лаская.
Голос мой - гобой на отклик тает.
Радостью забытой, тихой, странной
разольюсь в тиши. Но неустанно
позову тебя - себе же эхо:
не ответишь, не заметишь - пусто.
Мне дыхание твое, что вехи,
ты живи - я тенью тени грустной...
Август 1990, Ингерманландия