Приятель мой
загремел не то с простатой, не то с предстательной – я в мужских болезнях
разбираюсь почти также плохо, как и в женских, я только детские хорошо помню –
и никуда-нибудь, а в Боткинскую.
Это, если не считать малоприметной психушки, –
ближайшая ко мне больница, что очень удобно при посещении больного товарища и,
как выяснилось вскоре, для возвращения после этого визита на свое рабочее
место.
А дело было так.
Мороз стоял трескучий, жена загремевшего позвонила
мне на работу и строго-настрого так предупредила меня, что ему пить, ну, никак
нельзя, даже бормотуху, особенно бормотуху. В общем, я ее правильно понял.
Перехватил у кого-то червонец до получки, а, может, до аванса это так
говорилось, потому что к получке и авансу уже все деньги были расписаны на
серьезные долги, а не на какую-нибудь выпивку – на самом деле давший понимал,
что, когда ему приспичит, он всегда может подойти ко мне и занять до получки
или аванса тот же червонец, а уж где я достану – в кассе взаимопомощи, в черной
кассе или у жены начальника, которая все еще надеется таким образом затащить
меня к себе в койку, дура давно и никем нечесанная, – это уж мое дело.
И с тем дежурным червонцем я полетел в
«Комсомолец», потому что там очередь в винный отдел всегда немного короче, чем
в «Писательском» (вот кто не просыхает – писатели, у них в винном всегда
невпротык, пишут наспех, с похмелья – в этой пятилетке ни одной шнобелевской не
заработали на западе, да и в прошлой пятилетке тоже, только на
эмигрантов-диссидентов и осталась надежда, там ведь, на загнивающем, не очень
разопьешься: полиция кругом, законов понаставили, водительские права отнимают
за пьянку направо-налево). Ну, взял, само собой, пузырь, к нему пару
«армянского лучшего» по 2.42, на остатки в рыбном купил сардинелу холодного
копчения, а в хлебном четвертушку орловского.
До Боткинской доехал на совсем обмерзшем трамвае.
Уже в кромешной тьме – как и не рассветало сегодня. Все-таки это неправильно:
мало того, что зимой холодно, так еще и темно – совсем ведь спиться можно,
особенно если ты – техническая интеллигенция. Сейчас бы пивка с подогревом, из
чайника, а тут вход никак не находится. Но – нашел все-таки: товарищ, можно
сказать. Помирает, ушицы просит. Пальто я сдавать не стал, а перебросил через
руку – мол, на секунду. Тут ведь главное – морду кирпичом держать, тогда тебя
никто не задержит и не остановит – а вдруг ты из райкома и очки на тебе не от
близорукости, а чтоб иностранных гостей встречать. Это ж – Боткинская. Почти
Кремлевка. Тут простой народ не бывает.
Камера у моего приятеля маленькая, уютная, на
двоих. С душем, холодильником и даже удобствами. Сам-то умирающий под одеялом,
а сосед – в домашней шелковой пижаме, не ниже завотделом в райкоме или, может,
главный инженер соседнего авиазавода. Бреется, на ночь глядя.
Ну, мой встрепенулся, ожил. Налили по первой,
предложили добрившемуся. Тот не отказался, поэтому с пузырем кончили очень
быстро. В бой пошли «армянские лучшие». Тоже ненадолго, тем более, что в
холодильнике – чего только не оказалось. Даже шпроты нашлись. А мне все можно –
я ж не больной. Да и больные, оба, после того, как целый день ни в одном глазу
– нам все можно, если запивать.
Мое кончилось сразу.
Пришлось моему умирающему приятелю доставть свою
заначку.
А потом уж бритый достал свой коньяк – плоскую
литруху.
Не знаю, как у других, а меня, если перенести с
мороза в тепло и быстро влить что-нибудь подходящее, быстро развозить и в сон
клонит. Даже с маой дозы. Тут физика явления очень простая: градусам совершенно
неважно, чего они градусы – температуры или алкоголя. За бортом – минус
тридцать, а в Боткинской – плюс тридцать. Шестьдесят градусов разница. Плюс
водка сорок, плюс портянка – каждая по девятнадцать, плюс еще одна
сорокаградусная, плюс дагестанский коньяк в сорок один градус, итого, если на
троих раделить, представляете. Сколько выходит?
Ну, меня и сморило. Спать захотелось ужасно.
Попрощался я с бедолагами, пожелал им спокойной
ночи, а сам иду по коридору и чувствую – не доеду до дому, ну, точно не доеду.
А тут – дверь. С какой-то табличек. А мне уже не
до табличек – на ходу засыпаю. Дернул за ручку – открыто. Захожу – вроде никто
нехрапит. Ну. Я тут же в койку сладко так сразу же, знаете ли. Заснул, даже не
помню, как голова до подушки падала.
Проснулся я от жажды – не умеют еще у нас, черти,
коптить сардинелу. Чтоб не такой соленой была. Нашел умывальник, припал к нему.
Зимой вода в Москве необычайно вкусная – никакя моль ведь не летает над
водоемами и в канализации. Выпил полкрана, полегчало, осмотрелся. Сначала не
понял – где я и кто я. Потом вспомнил – творческая техническая интеллигенция,
пришел товарища навестить, в Боткинскую. Это я, значит, в больнеце заснул.
Бывает... Только – почему в палате никого? Чтоб в палате никто не лежал – так
даже в Кремлевке не бывает.Осмотрелся повнимательней – нет, никто не храпит.
Я на
немнущихся высунулся в коридор: тусклый свет – и никого, даже мертвые спят. На
двери – табличка. Ленин тут, оказывается, лежал. С пулей Фани каплан в своей
гениальной голове, можно сказать, вождь мирового пролетариата.
И охватила меня необычайная гордость – это ведь я
все равно как в Мавзолее полежал с ним.
Рухнул я в койку и, счастливый, продрых до утра. А
утром остальную воду из мемориального водопровода допил, пальто с шапкой надел
и независимо так пошел на работу. И даже не опоздал – совсем рядом ведь!