ГРАНД-ОТЕЛЬ

Как выйдешь из метро «Площадь Революции», сразу напротив – гостиница «Гранд-Отель». Направо – бывшая Городская Дума, ставшая музеем Ленина, направо – памятник Свердлову, идущему то ли в Кремль из «Метрополя», то ли из «Метрополя» в Кремль (зависит от времени суток – с работы он идет или на работу) и растерзанному толпой именно на месте своего памятника. Далее – шикарный «Метрополь» с иностранными автомобилями вдоль фасада (вокруг каждой – толпа зевак, всяк разглядывает внутренность машины и более всего дивится спидометру – ужас, какие скорости, оказывается, можно развивать на этих машинах!). Начинался «Метрополь» с открытого кафе, где можно было, помимо внушительных швейцаров, настоящих живых иностранцев-капиталистов (а, может, это были просто кагэбешники, только мы, пацаны, плохо тогда различали наших разведчиков и их шпионов), а прямо напротив здания метро «Площадь Революции» -- гостиница «Гранд-Отель», самая, кажется, затрапезная гостиница, делающая Москву безнадежно провинциальным захолустьем. Я даже пролетки у ее входа помню, обрывки соломы и темно-зеленые конские говны.

На углу Театрального проезда и площади Революции находилось еще Стерео-Кино, где много десятилетий подряд показывали одни и те же фильмы («Майская ночь» и еще штук пять других). В этот кинотеатр я так и не попал, стереоэффект так и не увидел, можно сказать, прожил целую долгую жизнь зря.

А уже за Гранд-Отелем, Стерео-Кино и еще чем-то между ними находилась гостиница «Москва», на ступенях которой я впервые в жизни увидел негра и очень испугался его абсолютной антрацитности.

В центральных четырех московских гостиницах (сюда следует приплюсовать «Интурист» шла своя, таинственная и загадочная жизнь. Доступ сюда был напрочь закрыт, а, если какой-нибудь секретный инженер или ученый входил туда, то ему грозила неминуемая тюрьма, а, может быть, даже и расстрел: все четыре заведения кишели нашими разведчиками и их шпионами, занимавшимися вербовкой и развербовкой наших секретных инженеров и ученых, которые, хотя бы ради семьи, туда не ходили. Что, у нас других ресторанов или, скажем, пивных нет? Не видали мы ваших деволяев, жюльенов из шампиньонов и коктейлей «Шампань-Коблер»?

От самого метро тянулись чуть не самого Якова Михайловича (а мрачная, признаться, фигура нашей советской истори был этот щуплый Яков Михайлович, настоящий демон всей этой интриги, куда до него Троцкому с Зиновьевым и Каменевым вместе взятыми, не зря ведь народ растерзал его самосудом, вот уж на ком многое висит и зависло, потому и не знаем мы о нем почти ничего – чтобы по ночам спокойней спать).

Очереди к 20-му и 1-му троллейбусам, одно недолгое время даже бывшими двухэтажными и 111-му автобусу. К автобусу была самая длинная очередь – он шел на Ленгоры к МГУ. До 1958-го года красная линия метро, первая в Москве, начиналась у Парка «Сокольники» и кончалась у Парка Горького. Никакого метромоста и проблем с ним не существовало, а для жителей Измайлова и, возможно, некоторых других жителей, 111-ый автобус был одним из вариантов добраться до МГУ на Ленгорах. Потому что можно было, конечно, добраться на том же 111-ом автобусе и от «Калужской», как тогда называлась «Октябрьская», но отстоять надо было неменьшую очередь, а автобусы подходили уже заполненные под завязку, поэтому стоять, строго говоря, можно было долго.

Жителям Измайлова и некоторым другим жителям можно было также добраться до Университета на 119-ом автобусе от Киевского вокзала, но ходил этот 119-ый как-то уж очень нерегулярно, можно сказать, почти и вовсе не ходил, а, если и ходил, то по очень сложному и таинственному расписанию. Ждешь-ждешь этого 119-го, а его все нет и нет, а потом, когда он, наконец, подваливал на посадку, такая страшная толпа накапливалась, что она не выдерживала собственного напряжения и массы, ломалась и превращалась в давку штурмующую узенькие задние дверцы автобуса, и ты, боясь и ненавидя эту тупую колышущуюся груду, выдергивался из нее и ждал, когда она кончится, а она не кончалась, и автобус отправлялся, с обвешенной еще не севшими, но уже уцепившимися за что-то пассажирами, а ты оставался ждать следующего, безнадежно долго ждать и с трепетом видеть, что очередь опять густеет и, конечно, когда новый автобус подойдет, не выдержит, лопнет и рванет всей своей безрассудной массой, с криками и воплями раздавливаемых женщин к тесным и жестким задним дверям.

Нет, уж лучше на 111-ом!

Войдешь строго по очереди, но почему-то всегда одним из последних, куда-нибудь приткнешься болезненным зигзагом, с чьей-то сумкой или еще каким острым предметом в боку. Пока автобус не тронется, кондукторша обойдет всех, каким-то невнятным образом продвигаясь меж нас. Протянешь ей двадцать копеек: «До Университета» и, конечно, слукавишь, потому что двадцать копеек – это до Университета на Моховой, до старого здания, а чего до него ехать и так долго ждать на остановке, до него пешком идти – десять минут, а вот до МГУ на Ленгорах – рупь десять билет стоит, а не двадцать копеек, но кондукторша понимает твое молодое и бедственное положение, потому будто бы верит, что ты именно одну остановку всего хочешь проехать, потому и берет с тебя эти двадцать копеек и даже билетик отрывает, а с контролером уж ты там сам будешь разбираться, потому как контролер, прежде, чем пассажиров опрашивать «Ваш билетик», сначала к кондукторше пробивается и списывает номера билетов всех достоинств и его профессиональному взгляду совершенно понятно и очевидно, где и когда ты купил свой двадцатикопеешный – только что или аж у самой Площади Революции, и теперь только от тебя и него, от того, как сложится ваш разговор и ваши отношения, зависит, поедешь ли ты дальше или сойдешь с ним вместе где-то на пол-дороге, и вы пойдете в милицию, и ты потеряешь почти час на все эти разборки, хотя, конечно, путь можно и продолжить путь, заплатив на месте штраф в три рубля, но для этого надо иметь эти три рубля, а их, как обычно, нету, ни с собой, ни где-нибудь еще в каком другом месте. И ведь никто никогда не вступит в твою защиту, потому что ты хоть и не враг народа и не вредитель и не иностранный шпион, но все равно явный нарушитель – и нет тебе всенародной пощады.

Конечно, тут можно врать и увиливать, хитрить и ловчить, но у меня это как-то плохо получается, но зато хорошо получается совсем другой маневр – самому протягивать контролеру свой билетик, он его порвет решительно и не глядя, свободен, мол, от ответственности и наказания, и движется к уже намеченной им жертве, прячущейся за спины и портфели. А ты после этого спокойно доезжаешь до Университета, знать бы еще зачем, потому что учишься ты девятом классе обыкновенной придворной (при дворе твоего дома) измайловской школы, не спец и не для блатных и сам ты не вундеркинд и не ундервуд, а отпетый троечник, без единого родственника наверху и по тебе не Университет, а армейская казарма плачет.

К Гранд-Отелю я впритык подходил лишь однажды – пытался купить там железнодорожный билет куда-то, но, конечно, не купил: они там только по брони или интуристам.

Здание Гранд-Отеля таки сломали и тем придали Москве и ее центру некоторую столичность, все еще затрапезную и ненастоящую, но ведь тут «главное – начать», как много позже сказал один из самых больших дуралеев на свете.