ШАГИ РОКА

Света уехала из родного Старого Оскола в Америку давно, как только это стало возможным – в самом начале 90-х. Тогда только ленивый не мог уехать. Тогда и деньги не мог делать только ленивый. Она с Толей открыла агропромышленную биржу, которую они вскоре переделали в банк, взяли годовой кредит на полтора миллиарда рублей, заплатив за него всего триста долларов: родной дядя Толи работал а областном агропроме. Конвертнули этот кредит в скв, думали даже честно отдать те несчастные полтора миллиарда, за год превратившиеся в пыль, но отдавать было некому. С этими деньгами и уехали, бросив недостроенный коттедж, но успев продать новенькую «ниву» и двушку в самом центре – а что в Старом Осколе не в центре, то уже за городом.

В Сан-Франциско, куда они попали, стояла лафа. Толику в областном ОВИРе за штуку баксов сделали визу еврейского беженца. Это оказалось очень правильным вложением: их тут же поставили на восьмую программу, дали вэлфер, футстемпы, кое-какую мебель (остальное прикупили на гаражках) и старую развалину «Линкольн», которая, однако, пробегала еще года три – ее отправили на джанк ярд, когда Света начала разводиться с Толиком.

Делить им тогда было почти нечего: деньги они сразу разделили, как только приехали, а все остальное – рухлядь, которую Толик просто обязан был оставить ей, ведь она – женщина, а через суд делить – на этих адвокатов не напасешься.

Толян уехал в Аризону и сгинул в этой пустыне, никак не напоминая о себе.

А Света, вырвавшись на свободу, сначала наделала кучу глупостей. Ее, как когда-то в Старом Осколе, еще до Толика, потянуло на танцевальные тусовки. Таких в Сан-Франциско – на каждом шагу. Ну, не на каждом, но оттянуться в крутой русской компании – без проблем. А что? Ей только тридцать шесть, денег, как у дурака махорки, Зачем самой себе отказывать? И она не отказывала ни себе, ни мужикам.

Пока не поняла, что ее просто пустили по кругу.

И она резко порвала с этими русскими жеребцами, гривастыми, наглыми, жадными и до тела, и до денег, и до стакана.

Света, по совету хорошей подруги, удачно вышедшей замуж за местного миллионера-компьютерщика, отправилась в круиз и плавала на круизных пароходах, и знакомилась с состоятельными туристами верхних палуб, и не одну благополучную семейную пару пыталась разбить, пока не подцепила свое счастье.

Счастью было уже сильно за шестьдесят, но оно владело несколькими домами в Лас-Вегасе, апартмент комплексом в Модесто и мобил-парком на 580-ой дороге. Жило счастье в собственном доме-замке в Сан-Франциско, на последнем витке крутой спирали, с видом на океан и бесподобные заходы. Гараж на три шикарные машины. Три этажа и еще два вглубь скалы, мебель, вывезенная из Венеции, потолки – как в церкви. Кстати, венчались они в пресвитерианском храме, для чего Свете пришлось еще раз крестится, на простой американский лад.

Первое время Света ходила по своему замку и не верила. Их коттедж на поле чудес под Старым Осколом ей стал казаться собачьей будкой, даже вспоминать стыдно.

По замку она бродила по той простой причине, что Чарли ни от одной своей машины ключей ей не давал и давать, кажется, не собирался. Когда она попыталась немного пообъесть инжир в саду, он сказал, что делать этого не следует – и перезрелые фиги попадали без всякой пользы на упругую до скользкости траву, потом пришел их садовник, убрал эту гниль, аккуратно подрезал ветки и заодно высадил новые, необычайной красоты розы.

Теперь в доме, рядом с ее бесчисленными портретами в рамах, стояли шикарные букеты роз, сменяемые каждые два дня.

Света думала, что, выйдя так удачно и удобно замуж, будет полдня проводить в фитнес-клабе или у вияжистки, а полдня – мотаться по Норстремам и бутикам на Маркет. Однако Чарли не только никуда ее в такие места не возил, но и в ресторанах, по которым они ходили непременно каждую субботу, шел на всякие ухищрения и уловки, чтобы по счету платила она, а не он.

Путешествие в Европу, о котором они мечтали еще до свадьбы, принесло ей чудовищные финансовые мучения. Чарли предложил ей на выбор: оплачивать авиабилеты или отели, а в ресторанах платить по четным или нечетным дням. При этом он все заказывал сам – и, конечно, неумеренно дорогое, только бизнес-класс, только люкс или пентхауз, только коллекционные коньяки.

Остатки Светиных скромных сбережений быстро таяли.

На ее сетования Чарли ответил разумным предложением пойти к консультанту по семейным вопросам. Их очень внимательно выслушали, чутко реагируя на взаимные обиды и претензии. После этих консультаций Чарли вручил ей ключи от черного кабриолета «Мерседес», за продовольственные покупки они отныне должны платить поровну, а за дом с нее стало причитаться ровно половина ежемесячной суммы – около пяти тысяч долларов. Это суммарно выходило раза в три дороже, чем с Толяном, зато шикарно и в замке. Правда, так – до самой смерти Чарли, которая явно не предвиделась им и не планировалась.

У них начались ежедневные игры – кто кого выставит на большую сумму. Запас прочности у Чарли был несравненно прочнее, и Света стала чувствовать неминуемое свое банкротство в браке с миллионером. Это было особенно обидно еще и потому, что дальше фото и цветов, а также неизменного и полного нежности «Honey», супружеская любовь практически не шла, но зато каждый ее шаг вне дома контролировался с тщательностью американской бюрократической системы.

Когда она узнала, что Чарли записывает все ее телефонные разговоры и даже нанял какого-то русского прохиндея переводить их на английский, Света решилась.

Ей еще далеко до сорока, но Чарли вполне может протянуть лет двадцать, половину из которых она проведет в бесплатных сиделках и выйдет на свободу под шестьдесят, а то и больше. И что она будет делать, став руиной?

В политехе Света училась на химика металлургического производства и, хотя ни дня не проработала по этой специальности, каким-то чудом удержала в своей ветреной памяти обрывки знаний по ядохимикатам, которые они проходили по своей военной специальности. Недостающее пришлось пополнять с помощью Интернета, но, когда есть реальная цель, никакая учеба не страшна.

Из безобидных продуктов и медицинских препаратов она извлекла разными уловками необходимые компоненты, сумела синтезировать их в требуемое вещество нужной концентрации.

Теперь, каждое утро Чарли получал вместе с горячими вафельками, вазочкой черники или малины, яичницей с беконом в стакане любимого им апельсинового сока строго отмеренную дозу медленно, но уверенно действующей отравы, а также заботливо-озабоченное любимой Honey: как ты себя сегодня чувствуешь, милый?

Милый сначала ничего, а потом стал заметно сдавать, жаловаться на боли в голове и других интимных частях тела, стремительно терять сон, вес и аппетит, ходить по врачам, где на все свои вопросы получал утвердительные ответы и к ним рекомендации: быть чаще на воздухе, не летать самолетами, меньше есть говядины. А что может дать свежий воздух, если в каждом стакане апельсинового сока по мине замедленного и незаметного действия.

Заботливая Honey теперь каждую неделю ездила на фермерский рынок покупать апельсины, выращенные исключительно на органике и сама отжимала из них свежайший сок для слабеющего и тающего на глаза дарлинга.

Через три месяца все кончилось, и жизнерадостный Чарли отбросил копыта.

По стандартным условиям завещания через шесть месяцев после смерти благоверного Света должна была вступить во владение и распоряжение. И все так бы и случилось, если бы не чрезмерная дотошность страховой компании, не пожелавшей просто так расставаться со столь выгодным клиентом да еще выплачивать его подозрительной Honey кругленькую сумму.

В тайне от нее медики страховой компании провели свое расследование, результаты которого и стали основанием для возбуждения против Светы уголовного дела.

Как обычно пожадничав на адвокате и посчитав мнение экспертов недоказуемым вздором, Света провалила процесс так неудачно, что ей отмотали за умышленное убийство с корыстными целями по полной программе. Против нее сыграло ее русское происхождение: уж тут на мотивы о русской мафии были исполнены самые блестящие куплеты.

18 лет кого угодно могут вывести из равновесия. Свету этот оборот вывел из себя окончательно. Однажды она не выдержала, сорвалась и набросилась на охранницу с профессионально отточенной расческой.

Следующий суд кончился вышкой.

Ее перевели в другое заведение, с очень тяжелым режимом.

Однажды она гуляла по маленькому дворику с микроскопическим газончиком гладко выстриженной травы – в этом заведении все заключенные, включая газонную траву, должны быть коротко острижены.

Она услышала голос за собой:

- иди и не оборачивайся.

Она сразу узнала голос Толи, хотя они расстались уже более пяти лет тому назад.

- ты по-настоящему раскаиваешься?

- да.

- если да, то в какую точку своей жизни ты хотела бы вернуться. Не отвечай сразу, подумай. Я буду здесь на твоей следующей прогулке, через две недели.

Голос стих, и Света поняла, что с ней никого нет. Она, наконец, обернулась. Действительно, никого.

Две недели она только тем и жила, что думала о сказанном ей. В ее ситуации не поверить в чудо спасения было просто глупо. Правда, она не совсем поняла, при чем тут раскаяние – ведь не в суде же, и не в учительской, кажется.

И вот – опять прогулка. Она мерила свои коротенькие круги, и голос Толи опять оказался за ее спиной:

- ни в коем случае не оглядывайся. В какую точку ты бы хотела вернуться?

- к нам в старооскольскую двушку, в спальню.

- Ты точно уверена в своем решении?

- Да.

- Ладно, – голос устало и безнадежно выдохнул только это.

И с этим вздохом она мгновенно оказалась вне этого дворика, этого заведения, этой Калифорнии, этой чертовой Америки.

Сначала в нос шибанула вонь, застарелая вонь, чем-то удивительно и неприятно знакомая. Из темноты стали проступать контуры – окна, предметов, чего-то беспорядочно наваленного или сваленного. Она лежала в постели, рядом кто-то грузно и отвратительно храпел. Она с трудом выбралась из-под этой вонючей груды тела. Руки-ноги тряслись, в горле рашпильно саднило. По полу несло стылым холодом.

«Это ж Старый Оскол, декабрь» – дошло до нее. Еще не совсем до конца сознавая и понимая, что произошло и случилось, она добралась до санузла, несколько раз чиркнула выключателем – бесполезно. В санузле стояла еще более мерзкая вонь – кто-то наделал кучу и не спустил воду. Кое-как оправившись, она попыталась пустить воду. Ее не было ни в бачке, ни в кране. Света, пошатываясь, добралась до кухни. И там нет воды. Она открыла холодильник, темный и противно-теплый. Нижняя полка была плотно уставлена бутылками. Она поднесла одну из них к глазам: «Жигулевское».

Об край стола она открыла бутылку и начала пить, но уже через несколько глотков ее скрутило от резей в желудке.

«Какая мерзость» – и она вернулась в надышанную спальню.

Больше она уже не могла уснуть и лежала на спине, в ожидании, когда наступит утро или проснется мужик, что храпит рядом.

И настало утро, и мужик проснулся. Он, не вставая, потянулся за пачкой, закурил какую-то дешевую дрянь, долго и мучительно бухал кашлем от первой затяжки.

-Светк, пивка принеси. – наконец, попросил он. Она сходила на кухню, принесла то, что сама не смогла допить. Мужик высосал бутылку до дна, одним махом: «Хорошо!». Подумал, пуская дым в серый потолок, и добавил: «На работу сегодня – шиш им. Лечиться будем».

-спускать за собой надо.

-Так воду отключили. За неуплату. И свет тоже. Ты что, совсем вчера перебрала? Ничего уже не помнишь?

-Ты кто?

-О, блин, дает! А ты кто? Ты себя-то помнишь?

-Светлана Митрофановна Ильина.

-Слава Богу, еще не весь ум пропила. Пойди, умойся – смотреть на тебя страшно. Только не больше ковшика раходуй – не натаскаешься на вас.

Она с усилием встала, добралась опять до санузла. За дверью стояло ведро с водой, закрытое крышкой, в воде плавал алюминиевый ковшик с длинной ручкой. Она плесканула немного воды себе на лицо и посмотрелась в треснутое неровной диагональю зеркало. Там, зачеркнутое острым зигзагом, было лицо незнакомой ей женщины, уже очень старой, изможденной, испитой, с незажившими синяками.

Она водила рукой по этому отражению, пытаясь хоть немного разгладить это уродливое зрелище. Она заплакала: «это я».

- Какой сегодня день?

- Вторник.

- А число?

- Четырнадцатое.

«Это мне, стало быть, сейчас сорок два».

Она вдруг вспомнила про Чарли и свои портреты – у камина, в столовой, в спальне. Ничего общего. И еще розы – их меняли каждые два дня.

-Ты чо там, умерла?

Но она ничего этого уже не слышала. Петля из ремня, вынутого из валящихся поперек ванной брюк, туго затянулась на ее шее, ноги перестали елозить по кафельному полу и безобразный синий язык вывалился изо рта.