ЛИТЕРАТУРА ЗАВТРАШНЕГО ВЕКА (Анна Евсеева «Шум города», город, изд-во, 2004, …с.)

Когда-то, на стыке 20-х-30-х Гертруда Стерн (а, может, Вирджиния Вульф?) назвала поколение, прошедшее Первую мировую, потерянным. В литературе это прошло волной Скотта Фицжеральда, Эрнеста Хемингуэя, Анри Барбюса, Михаила Булгакова («Бег», «Дни Турбиных»), многих других. Нынешнее поколение не назовешь потерянным, но оно весьма схоже с тем – своей обнулеванностью. Назвать их прямоходящими, тем более разумными нельзя – их слишком пошатывает и заносит черт знает куда. Впрочем, они-то прекрасно знают, куда их заносит. Эта обнулеванность ощущается ими и наблюдающими их как свобода, глубокая свобода ото всего и многого, в том числе от стереотипов, привязанностей, ценностей, культуры. Свобода на грани вольности, позволяющая многое.

Они кажутся мне юными кащеями бессмертными, бесстрастными и неспособными к увяданию. Люди с полуоборванными корнями и обтрепанными крыльями, люди с третьего, шестого, любого (но лучше, конечно, с шестого) этажа, как когда-то давным-давно, может, двадцать или даже двадцать два года тому назад про других говорили: с физического, исторического, любого (но, лучше, конечно, с физического) факультета. Они живут в России как за границей и за границей – как в России. И ни хрена не знают ни того ни другого, точнее, знают совсем другую Россию и другую заграницу, нам, нескольким советским генерациям, пришедшим ниоткуда и уходящим никуда, непонятные.

И, как и потерянное поколение, эти очень контрастны предыдущему фону. В судьбах потерянных – депрессия, сталинский «великий перелом», фашизм, еще одна мировая. Какая фишка выпадет на долю нынешних обнулеванных? Или – никакая?

Культура – это неприхотливая и жестко детерминированная цепь уникальных случайностей. Античная культура откликается в Ренессансе, Просвещении, классицизме, Хайдеггер накрепко повязан с Платоном, Бродский – с Плинием, Рапопорт – с Эль Греко. В недрах двадцатого века зародился, а в 21-ом веке станет ведущим новый литературный стиль, который можно назвать конструктивным реализмом. Сюда следует отнести «Мастера и Маргариту», «Собачье сердце», «Роковые яйца» М. Булгакова, «Назову себя Гантенбайн» М. Фриша, «Забриски Пойнт» Антониони, «Альтиста Данилова», «Кысь» Т. Толстой.

Что отличает конструктивный реализм от всего остального? Это – реализм сознания, а не пресловутой «окружающей среды», на которую – плевать слюнями за ее всепохожесть и ординарность, предсказуемость и опресненность. Когда-то сознание должно было дойти до самоописания – и вот оно, кажется, дошло. И сквозь патину и паутину обыденности проступает невероятным и ярким, остросюжетным автопортретом.

В рамках конструктивного реализма исчезает капитальный критерий всякого прочего реализма – достоверность, ибо сознание само по себе – недостоверно. Это не мышление с его устойчивыми онтологиями и суровыми законами логики, это не психология с ее устойчивыми стереотипами архетипов, темпераментов, комплексов, шизофренических раздвоений и расстройств.

Отличительной особенностью конструктивного реализма является постоянная смена масштабов и рамок моделируемого мира. Эти прыгающие соизмерения адекватны нашему сознанию, одновременно пребывающему на кухне и в Космосе, сегодня и в континууме времен от Сотворения до Апокалипсиса. Кстати, вот что еще существенно: при всей точности и отнесенности во времени, литература конструктивного реализма принципиально вневременна, что Ершалаим в «Мастере», что Париж в «Шуме города», неважно оно, это ваше суетливое время.

Творчество Анны Евсеевой – талантливый ручей в этом новом литературном потоке. Ее рассказы мастерски сконструированы и отличаются хорошей динамикой диалогов. Эта новая инфралитература достаточно компьютерна и интернетна: ей что Москва, что Париж, что Базель – всюду одна и та же общеевропейская слякоть души и одиночество. Она очень телевизионна, литература Евсеевой, с телевизионной манией подлинных и полуподлинных мелочей и деталей. Тут полно подробностей, которые не нужны ни в кино, ни в романе, но которых битком в жизни и в телесериалах: кто его знает, понадобится ли божья коровка, ползущая по 238-ой серии, в 756-ой? И жизнь, подстраиваясь под новый семейный идол, становится все более и более мыльной оперой, которую мы все так дружно хаим, но в которой живем.

Герои и персонажи Анны Евсеевой, по преимуществу, русские эмигранты в Европе. Важно подчеркнуть, что они вовсе не иммигранты: они так и остаются «не-пришей-кобыле-хвост» на этом унылом празднике жизни. Они не кажутся и не белыми и не гвардией, они -- все то же перекати-поле, что носится по Москве и ее тамбовским окраинам. Они – эпифеномены собственного и авторского сознания, они все никак не выпадают из несчастного стечения обстоятельств, создаваемых ими же. Так и живут – не на грани, а за гранью невероятного и невозможного, гибнут, калечатся, не закусывая пьют, любят – сознанием, своим единственным реальным половым органом. И, как выясняется в «Земном притяжении», им, теням собственной жизни, это притяжение не присуще

Так получилось, что новая русская литература в лучших своих образцах представлена женщинами (Л. Петрушевская, Т. Толстая, теперь вот Анна Евсеева). Но это – не женская литература. Новая русская литература – своеобразный ответ на гидру феминизма, этого уродливого социально-зоологического явления, феминизма, доведшего Америку до того, что отчаявшиеся мужики скоро все станут педерастами, собаки и кошки – кастратами, а дети – клонированными игрушками. И, конечно, это – не сю-сю-реализм женского чтива, где от слез и «ах, раздевают!» сильно подташнивает с первой же страницы.

Я немного знаю читателей Анны Евсеевой из собственного, слава Богу, быстро исчезающего, поколения.. На ничего не значащей и не имеющей продолжения фразе «Влад заподозрил, что сейчас ему навяжут торговлю «Гербалайфом» или пылесосами «Рейнбоу»» среди них развернулась двухнедельная интернет-дискуссия, и самый крутой мудак из них, считая себя профессионалом в сетевом маркетинге на том основании, что однажды за полгода заработал 8 не то 300 долларов на этом деле, авторитетно заявил, что «Рейнбоу» должны хорошо пойти, если грамотно за них взяться.

Когда на полки лягут книги Анны Евсеевой, они рванут в книжные магазины, вслед за остальными и критикой, потому что они не могут быть в стороне от литературных новинок, потому что им так важно сказать, вертя пуговицу на чьем-то несчастном пиджаке: «как, Вы еще не читали? Рекомендую, очень рекомендую, это действительно нечто новое и интересное», а потом добавить – но уже в спящее супружеское плечо: «только я ни хрена не понял».

Нет, не им адресована литература Анны Евсеевой, хотя даже здесь она уже получила признание. Но ее настоящий читатель – еще впереди. Возможно, он тот, кто сейчас читает эти беглые строчки…