Ирония идеализации

Идеальный объект – это, собственно, единственное, что мы видим, сумрачно, чаще всего исподлобья и напряженно вглядываясь в реальность. Суть вещей нам не дана не только в силу своей сомкнутой и закрытой для нас сущности, но и, прежде всего, благодаря нам самим. Мы просто сами так устроены, что, в отличие от животных, видящих только реальность, в состоянии идеализировать, только идеализировать, и, увы, ничего кроме, как идеализировать. Более того, мы предназначены для этого. И лучшие, самые вдохновенные наши проникновения в реальность – наши мысли и чувства, облеченные в формы мастерства: мастерства мышления, говорения, писания, живописания, цветового и звукового выражения. Именно в искусстве, философии, литературе, науке мы ближе всего приникаем к реальному, до которого остается – всего лишь тончайшая, прозрачнейшая пелена нашего несовершенства. Реальность почти достижима – в глубокой и тщательной медитации (как учат дзен буддисты: скосив взгляд глубоко в сторону и сильно поглупев). Порой она дается в пророческих озарениях и видениях святым – но нам, простым, не понять ни этих пророчеств, ни этих видений и явлений.

Тут, в поисках реального, мы приближаемся к Богу и одновременно – именно тут, в наномикроне от реальности, останавливаемся в своей невозможности достичь реальное и Бога. Мы одновременно – подобны Ему в своей способности к идеализации и бесподобны Ему же в недостижимости нами реальности сквозь тончайшую плевру идеального.

И, так как это постижение и полное Богоподобие недоступно нам, то не стоит это и обсуждения. Гораздо интересней и, возможно, продуктивней, размышлять о той части нашего с Ним подобия, которое доступно, об идеализировании, о том, что мы, как и Он, способны идеализировать – ведь с этой способностью мы, возможно, единственные во всей Вселенной, кто противостоит материализации Вселенной, ее уничтожению.

Самой первой, но вовсе не наивной и примитивной идеализацией был сам Бог. Собственно, именно эта идеализация и явилась первым актом антропогенеза. Обожествляя человека (собственных предков), человек, начиная с себя, стал обожествлять, идеализировать весь окружающий его мир, ойкумену, наделяя духовностью живое и неживое, включая занимаемое им место и даже собственные средства (огонь, орудия и т.п.). Язычество, идолопоклонничество – не только идеализации, это – попытки выделения и даже материализации идеальных объектов, символизация мира, кодирование-раскодирование мира.

Следующим этапом в наращивании человеком своих идеализирующих возможностей стала математика.

Древнейшая математика имела несколько функций.

Первая из них – счет. При этом, вероятно, начинался счет с бесконечности: греческое слово, соответствующее русскому «раз», означало прибой, удар которого («раз») и был единицей бесконечности. Счет потребовал символизации считаемого. Так, например, символами считаемого скота стали мелкие камушки, практика счета которыми привела к абаку. В империи Чиму (Ю. Америка) роль камешков играли узелки – узелковый счет привел к созданию здесь счетного инструмента, очень похожего на греческий абак. Деньги – в чем бы они не исполнялись (в ракушках, в металле, сушеной рыбе, рисовых зернах, мелкой рогатой скотине или еще как) – также не более, чем символы вещей, превращающие эти вещи в товары.

Другой функцией математики стала мера и измерения. Фалес собственной тенью измерил высоту египетских пирамид, решив задачу о подобии треугольников. Астрономические, строительные и геометрические измерения долгое время были не только доминирующими, но и тесно связанными между собой (индусские звездочеты, египетские жрецы, знаменитый мегалит в Ирландии, майянская астрономия, непревзойденная до сих пор, Наска и т.д. – все это одновременно и математические чудеса строительства и астрономии и геометрии и еще сакральные чудеса).

Математике довольно быстро, в историческом масштабе, приписали возможность описания: времени (календари и летоисчисления), пространства (картография и геометрия), различных явлений и процессов в природе (физика) и т.п.

Математика выполняла онтологическую функцию, например, в работах Пифагора и его учеников, Платона, считавших, что число есть универсальное и идеальное отражение мира, видевших сакральную суть чисел.

Наконец, Эвклид ввел в математику (геометрию) первый идеальный объект: геометрическую точку, что позволило ему установить постулаты, легшие в основание всей геометрии.

Последние три идеи о математике и ее функциях сыграли решающую роль в формировании всей науки и всего современного мировоззрения. Теперь нам уже, кажется, невозможно и даже самоубийственно опровергнуть онтологичность математики и ее способность описать мир: мы прошли только этим путем, даже не пытаясь поискать иной или иные. Мы даже не знаем, насколько математика тупикова и тупикова ли вообще. Мы встали на этот каббалистический путь, а, скорее всего, даже не встали, а были поставлены – по крайней мере, отсутствие рефлексии математики свидетельствует о ее вмененности нам.

Отсутствовала эта рефлексия и у Галилея, а потому его самое фундаментальное допущение таково: если мир описуем и онтологизируем математически, если математика породила идеальные объекты, то и физика (а за ней с очевидностью и все остальные науки) может иметь идеальный объект и что это угодно Богу, непротивящемуся математизации Его мира. И Галилей построил для механики идеальный объект и тем сделал физику наукой и тем открыл возможности для всех остальных наук стать науками.

И мы хлынули в открытый им шлюз.

И даже такая наука как история, которую, пожалуй, труднее всего признать за науку (в галилеевском смысле), смогла найти свой, пусть убогенький и щербатенький, но идеальный объект – марксисткий «способ производства».

Энтузиазм, охвативший нас, принявших методологию науки Галилея, застил нам то, что увидел и понял сам Галилей.

В своих диалогах об идеальном объекте он, помимо всего прочего, несколько раз говорит о том, что идеальный объект ироничен относительно реальности, что, в сравнении с идеализируемой реальностью, идеальный объект – неумелая и грубая игрушка, покалеченное и убогое создание, скорее жалкое и жалобное, чем возвышенное. В этих предупреждениях Галилея мне слышатся весьма тихие, но сомнения в правомочности математики описывать собой и своими средствами физические явления, природу. Несмотря на всю видимую красоту математических формул и не менее математических доказательств, у нас, по-честному, в глубинах совести все еще теплится тревога: а не надуваем ли мы самих себя и мир этой математикой? И «е равно мц квадрат» – не жульничество ли наше, не лукавство ли это очередной псевдоистины вроде непересекающихся параллельных и 180 градусах в любом и каждом треугольнике?

Предостережения об идеальных объектах как иронических и уж, конечно, невсамделишных, исходят не только от Галилея. Мы встречаем их, например, у Эйнштейна и Лефевра – людей неисправимо честных, не склонных и не умеющих подшучивать и мистифицировать. То, что нас порой коробит от их идеализаций, кажется им естественным – их, кажется, и самих порой коробит от собственных креатур. Тензорное счисление и булева алгебра – те ли это средства, которыми можно проникнуть в суть природы? Не оказываемся ли мы опять на ложном пути бесконечного приближения к истине (ложного не по своему направлению, а по бесконечности этого пути)?

Но если все это так, то теперь можно произвести простое оборачивание, можно вернуться к нашему подобию Богу, ведь, если мы подобны Ему, то и Он подобен нам. И, стало быть, его способы идеализации таковы же, как и наши, а его идеальные объекты по природе своей ироничны, подобно нашим. Коль скоро наша способность к идеализации такова, то такова она же и у Того, чьим подобием мы являемся. Если рассматривать Библию, точнее, Пятикнижие, точнее Бытие («Генезис») не как исторический документ, а как проект (ведь «в начале было Слово», не правда ли? Сначала – проект сотворения мира, потом – само творение, иными словами – реализация идеального продукта, проекта) И это значит, что повторяющееся «И увидел Бог, что это хорошо» (Быт. 1.10, 1.12, 1.18, 1.21, 1.25, 1.31) надо читать и понимать не в ретроспекции, а как проспективное (относительно реализации) видение, но – в ироническом залоге и смысле, что реальность, может быть и хороша, но только после ее иронической идеализации, что вселенское счастье, построенное на слезинке замученного ребенка, существует и заставляет содрогаться нашу совесть.