ВРЕМЯ

Он сидел в своей подвальной мастерской с низенькими, нависшими как брови колдуна, потолками перед пустым холстом в глубоком оцепенении. Вчера в комбинате художественно-монументального и декоративно-прикладного искусства, где он числился, привык получать зарплату и даже что-то делать – ненужное ни Богу, ни людям, но заказываемого какими-то неведомыми организациями, было общее собрание. Ему, первому среди кучи награжденных, вручили диплом лучшего декоратора, поздравили также с победой в международном конкурсе уличного плаката, хвалили, жали руки, хлопали по плечу, улыбались, а он мял в кармане скромненькую бумажку, приказ об увольнении «вследствие отсутствия заказов по данной тематике», глупо и вежливо улыбался, потерянно озирался и пятился, пятился прочь из этой торжественной суеты.

Сегодня начиналась новая, безработная жизнь, полная свободы, пустоты и ненужности никому.

Чай в стакане давно уже остыл, а он перебирал в руке еще сухие, не тронутые краской кисти и готовил себя к настоящей работе, от которой стал уже отвыкать в коммерческой сутолочи комбината. По стенам висели эскизы, незаконченные или заброшенные картины, среди бутылок, испачканных тряпок, опрокинутых баночек валялись загрунтованные и негрунтованные подрамники, рулоны ватмана, чьи-то окурки, отжатые досуха тюбики красок, несколоченные рамы.

Он думал о времени.

Ему хотелось его изобразить. Но как? Какого цвета время?

Оно должно быть прозрачно. Время не то, чтобы невидимо – оно ощущается нами, но оно – прозрачно. Вот вечность – она серая, очень скучно серая, А бесконечность – кромешно черная. Бесконечность надо рисовать газовой сажей – и в несколько прокрасов, чтоб ни одного проблеска и промелька не оставалось. И неопределенность понятно, как писать – переливчатой, в зеленовато-голубовато-серебристо-розовато-серых тонах, с перламутровыми разливами и тенями.

А время должно быть прозрачно – мы видим не его, а только его грани.

Как же это изображать? Рисовать водой? Добавлять в нее желатин для густоты? Нет, пожалуй, так не получится – масса будет мягкая, увалами и овалами, грани не получатся.

И он понял, что изображать надо стеклом, что надо освоить технику работы с жидким стеклом – иначе время не изобразишь.

Он знал, где можно достать много чистейшего песка, не хуже, чем в Фонтенбло, откуда песок поставляют для стекольных фабрик Мурано в Венеции. А песка надо много, потому что и стекла надо много – время монументально. Он представил себе подрамник размером в торец двухэтажного здания, прикинул, прищурившись, и понял, что это – самый подходящий размер, где-то семь на семь метров.

Конечно, нужно еще много электроэнергии, очень много, но все-таки не безнадежно много: кое-что можно продать или подзанять, в крайнем случае, энергию и своровать несложно. Нет, воровать он, пожалуй, не будет: это все-таки живопись, а не для баньки с финской парилкой.

Он отодвинул от себя технические проблемы и вновь вернулся ко времени.

Время циклично, оно подобно вихрю: день за днем и год за годом, поколение за поколением, солнце всходит и заходит и вновь всходит, и каждый год начинается ровно в один и тот же день и в один и тот же день заканчивается, зерно падает в землю, умирает, давая жизнь колосу, из которого выпадает в землю другое зерно.

Но ведь вихрь вращается в какую-то сторону – как часы вращаются только в одну сторону, планеты – вокруг своих солнц, галактики – все пространство вращается по часовой стрелке, а время? Оно вращается в ту же сторону или в противоположную, чтобы уравновешивать вращение пространства? А, может, оно вращается неупорядоченно? Это наверное даже, что неупорядоченно, оно вращается хаотически, в разные стороны и вместе с тем оно несомненно и неумолимо вращается. Это значит – тут он опять перешел к размышлениям об исполнении – надо стеклодувную трубку вращать в разные стороны и под разными углами, чтобы в уже застывшем стекле сохранилось это движение хаотического вращения.

Время, однако, не только циклично – оно векторально, оно безвозвратно векторально. Интересно, а куда оно уходит? И откуда приходит? Если сказать, что оно идет из прошлого в будущее, то это значит – ничего не сказать. Это ведь только наше ощущение, это мы сами себе придумали прошлое-настоящее-будущее, да и то совсем недавно. Греки изображали своего Хроноса с косой, отсекающей проходящее время. Потом эта коса перешла к смерти. Время – отец смерти? А почему бы и нет?

История – всего лишь человеческий окрас времени, надо сказать, достаточно багровый. Нет, чистое, время, время без человека определенно должно быть прозрачно. А история – лишь пестрые лохмотья времени. Обойдемся без этих декораций. Зачем утешать людей их же историей?

Значит, это будет вихрь, рельефно, даже кинжально выступающий из огромного подрамника. Но куда все-таки устремлено время в пространстве: от холста к зрителю или от зрителя к холсту? Если оно надвигается на зрителя и на меня, то это, конечно, страшно, но я этого не чувствую, мне кажется, что оно наоборот, ускользает, уходит от меня, я чувствую только уже прошедшее время, будущее же не шевелит волос на голове и вообще не касается меня. Потому что его еще нет. Нет, время, теперь это совершенно точно понятно, течет от картины к зрителю, в обратной перспективе, как на иконе, Иначе мне придется выдувать будущее, а это невозможно, как невозможно и смотреть в него.

Теперь картина «Время» стояла перед ним ослепительно отчетливо: исполинские волны, грани, острия времени выступают из гигантского подрамника и устремляются на зрителя, ничтожного перед этой инсталляцией. И человек становится мишенью времени – и этой картины.

Он подумал – а как это будет смотреться со стороны? Эта прозрачная глыба должна видеться протуберанцем, набором хаотических линий-косм или может быть даже просто линий – все зависит от чистоты стекла. Нет, надо добиться именно такой чистоты, чтобы от материала остались лишь одни волнистые линии, волосы времени, но не разбрасываемые, а собранные вихрем времени в фигуру, в какую складываются щупальца гигантского кальмара в его пульсирущем плавании, ведь время к тому же еще и пульсирует, подумал он, он умеет сжиматься и вытягиваться и именно так и движется, а вовсе не равномерно.

Он вновь вернулся к жерлу вихря времени, хищно обращенного на него и будущего зрителя, он заглянул вглубь зева времени и его поманило, сначала слабым толчок, как будто сзади кто-то чуть-чуть подтолкнул. Второй толчок был гораздо сильней, он пошатнулся, попытался выпрямиться и отпрянуть, но вот еще одна судорога – и он нырнул вглубь, как когда-то нырял с бетонных кубов волнолома в прозрачную синь необъятного моря.

Чай так и остался нетронутым. Вокруг долго-долго стояла тишина, а потом раздались звуки, шаги, слова. Тело унесли и похоронили, а картина «Время», пусть и не созданная, так навсегда и осталась в мастерской