НА ПОРОГЕ ТАЙН УШЕДШЕГО ДВОРА (М.Г. Меерович «Жилищная политика в СССР и ее реализация в архитектурном проектировании (1917-1941 гг..), Очерки Истории. Биография профессии, Иркутск, издание ИРКГТУ, 2003, 214)

Обилие подзаголовков у сугубо научного трактата свидетельствует о жанровой неопределенности этого трактата. И дело тут вовсе не в авторе, неспособном или не удосужившегося как-то жанрово самоопределиться и определить жанр своего произведения: не влезает содержимое ни в какие рамки и каноны, выпирает, как опара, прет из тесных своих двухсот страниц – в социологию, историю КПСС (подлинную, а не ту, что мы когда-то изучали), политэкономию социализма (опять же – подлинную, а не ту, что мы сдавали, не изучая), основы градостроительства (подлинного, а не за которое мы получали зарплату), историю, обществоведение, политологию, сравнительную конфликтологию. В ряде мест и порой этот, перенасыщенный источниками и фондовыми, первичными материалами текст можно отнести к жанру тщательного патологоанатомического описания эпохи становления строя и его конструктивной опоры – советской архитектуры, потому что, если уж говорить о биографии профессии, то речь может идти только о профессии советского архитектора, а не как об архитекторе вообще.

Феномен советской архитектуры достоин истории, подобно тому, как Калигула достоин истории. История вообще любит злодейства и уродства в гораздо большей степени, чем нам того хотелось бы. Но только истории. Несмотря на фундаментальность некоторых поделок этой архитектуры (МГУ, Дворец Съездов, Норильск, Запорожье, Брежнев), очень сильно хочется надеяться, что все это со временем рухнет и сотрется с лица земли и останется только в истории, но никак и никогда не попадет в культуру, ни как первобытное баракко, ни как ранний репрессанс, ни как гулаг-в-ампир. Культура, надо надеяться, сама выберет из истории то, что достойно нормирования и онтологизации, без которых невозможно проектирование, в том числе архитектурное.

В монографии М.Г. Мееровича нарочито, даже демонстративно отсутствует идеология: работа посвящена административным средствам и ресурсам формирования новой архитектуры, нового градостроительства, нового, лишенного всех признаков проективного, проектирования, новых городов, нового жилища, наконец, нового образа жизни. Коммунистический тоталитаризм, построенный на полной онтологической нищете воображения, тем и был жесток, бессмысленен и беспощаден, что не имел под собой (перед собой, за собой, вокруг себя) никаких представлений о том, что же он строит. То, что построили, более или менее уже описано и – осуждено, возвеличено, иконировано, проклято, запечатлено. Но до сих пор – и вряд ли теперь когда-нибудь – мы узнаем, что же мы строили, ведь не только же скотный двор. И именно в этом – наша ситуация, ее абсолютная безнадежность и безысходность.

И хотя книга М. Г. Мееровича не дает ответа, не пытается дать ответ на этот мучительный вопрос, она заставляет задать его нас. И задуматься: возможно ли повторение?

Потому что, находясь в сильном далеке от советской и постсоветской действительности, в благополучной Америке, ощущается тот же административный, бюрократический гнет во имя ничего, та же швондеризация жизни, точно такая же, какую испытывали поколения советизируемых людей.

Благодаря книге М.Г. Мееровича начинаешь постепенно понимать, что дело вовсе не в коммунистической идеологии, не в марксизме, а в победе бессмыслицы, в том, что она, бессмыслица, и есть бельмо, заменяющее бюрократической машине онтологию.

Скрупулезно, въедливо, с бухгалтерской педантичностью, с садисткой методичностью и мелочностью автор представляет нам напасти и издевательства, выдумывавшиеся в кабинетах власти. Тут ведь одной злой воли недостаточно, тут надо было обладать феноменальным невежеством, потрясающей нечувствительностью к людскому горю и чувству, моральной и нравственной глухотой шекспировских масштабов. Вся наша история и рецензируемая книга, как часть истории, настоятельно приучают нас к мысли об уникальности профессии советского архитектора, который проектировал не только города, не только пространство жизнедеятельности и среду обитания человека – это могут делать и другие, несоветские архитекторы – , не только образ жизни советского человека, но и самого человека. Мы, продирающиеся ныне к жизни сквозь СНИПы, прописки, хрущобки, помоечное состояние, кричим и шепчем: «больше не надо». И пусть новые поколения лучше останутся в невежестве, чем в знании жизни по-советски.

Шаг за шагом, мы спускаемся крутыми виражами в ад коммуналок и тотального стука, в беспросветность квадратных метров и унизительной жизни нараспашку и наизнанку, с вывороченными мозгами, кишками, но заткнутыми тряпьем и ветошью глазами и ушами, со всепроникающими и душераздирающими (без преувеличения) внутренними органами и отсутствием всех остальных органов и чувствилищ.

Книга рекомендована студентам и преподавателям – историкам и архитекторам. Может быть, может быть… Я бы рекомендовал ее драматургам и сценаристам, а также юристам, а также муниципальным работникам, а также философам, богословам и фантастам. Но я бы запретил хождение этой книги в коридорах власти: а вдруг, опять возьмутся за старое?

Итак, биография советской архитектуры написана, история представлена и запротоколирована, бюрократическая система представлена в полный рост, многие тайны отверсты, работа сделана и выполнена, но вопрос все равно остается: ЧТО МЫ СТРОИЛИ?