ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

Мокрая 101-ая дорога – фонтаны и грязно-белесые шлейфы воды за каждой машиной и бесполезные в этой водяной крутоверти зажженые у всех фары, и проступающие сквозь пелену дождя зеленеющие холмы так и не ставшей родной Калифорнии, и кажется, что мы едем в дождевом облаке, что дождь начинается не где-то на небе, а прямо от нас, и, хоть и тоскливо непомерно, но надо твердо держать руль, особенно на поворотах виражах, а пуще – в скользких плавающих лужах, тут не до тоски, а не разбиться б, потому что вдоль дороги с унылой и угрожающей частотой – перевернутые машины, мигалки авариек, пожарных машин, скорой помощи, полиции – как глупо и нелепо умереть в такую непогоду, что накануне Нового года, что в первый же день его, и потому мы почти все время молчим, и даже радио заглохло и не передает ничего, только бы доехать до дому, согреться чем-нибудь на скорую руку, раздеться до гола, до нагой и сладкой дрожи, залезть под одеяла и заснуть – тяжелым и нездоровым послеполуденным сном.

Все новые года становятся похожими друг на друга, как и сами годы, в которых все менее нового, все более осколочного и привычного, накатанного. И эти телевизионные инъекции ностальгии, мучительно сладкой и щемящей, римейки нашей юности и каких-то других, давно прошедших лет. Ностальгия – теперь это становится все ясней и понятней – омоложивает нас, вкрадчиво шепчет о возможном возвращении, о том, что то, что сейчас – всего лишь пустая фантазия и трата времени и жизни, а настоящее – еще возможно, оно еще будет, будет, стоит только вернуться туда, откуда ты, хотя того, что было и откуда ты уже более не существует, и ты это знаешь, но все равно хочется в это верить и ждать от проступающего будущего чего-то настоящего, хотя теперь у нас только одно реальное и настоящее настоящее – смерть, но к ней-то мы не торопимся, нет, не торопимся. Еще не все сказано, сделано, пережито, перечувствовано и еще не испита до конца чаша наших страданий и чьего-то терпения нас.

А хорошо – за несколько часов до Нового года, в торжественной тишине еще не начавшегося праздника посидеть в горячо протопленной баньке, говоря о том о сем, в сущности ни о чем, думая и перебирая варианты и струны пережитого года, а больше – жизни, строить необязательные планы и предположения относительно скорого завтра и послезавтра, окунаться в набухшую от ливней холодную массу бассейна, пить сводящее скулы пиво под мелкий дребезжащий дождичек, вновь нырять и прогреваться в тесной парилочке – и так несколько раз, до прихода будоражащей бодрости и чистоты: вот, теперь пора и можно за стол, в тесный и теплый круг друзей, людей приветливых и славных, в спокойный и счастливый, беззаботный смех, разговоры – мы провожаем Старый год добрыми тихими словами: ни он нам не принес ничего плохого ни мы сами, кажется, не совершили чего-то ужасного и неисправимого – нас можно простить, все наши нелепости, ошибки, шалости, заблуждения – мы не со зла, а по собственному несовершенству и недомыслию.

А славно это все-таки: квашенная капуста, соленые меленькие опятки, ядреная красная, белуга заливная, холодец с белым, непременно белым хреном, свежая буженина, селедка под шубой, сациви, слоеные пироги с грибами, бессмертное и неизменное оливье, килечки пряного посола, лосось домашней жирной выделки, свежий хлеб, на горячее – плов, полные бокалы и рюмки – все такое добротное, сытное, стол по-русски ломится от своего разносольства, да такое не то, что ввосьмером – и в двадцать ртов за ночь не съесть и, стало быть, застолье будет идти еще завтра, а, может, и не только завтра, а несколько дней, до самого скорого Рождества, только конфигурация состава гостей слегка изменится – кто-то не сможет, а кто-то вернется из горных зимних курортов.

И под эти теплые разговоры, игры, новогодний шум и треск мы не замечаем, что начался ночной дождь, что «ранний дождь до обеда» здесь не работает, что дождь будет идти завтра весь день, а, возможно, и дольше, как идут ежедневные и будничные тревоги, дела, суеты, но сейчас нам хорошо и не хочется ни расставаться, ни расходиться, и мы, уже сильно утомленные и откровенно позевывающие, сидим на диване, гоняем чаи с разными сладостями, в приятной и подступающей усталости перебираем бисер и жемчужины прожитой нами жизни и не хотим делиться страхами и упреками совести – это все потом, во снах, наедине с собой.

А кто-то в это время пробивается сквозь дождь к себе домой, а еще дальше, за мокрыми океанами и заснеженными землями, уже вовсю настал первый день, пустой и праздный, мы пьем за них и немного за себя, потому что много пить уже некуда, и пора спать, спать, потому что это – последняя ночь и другой, может быть, уже никогда не будет.