Деиконизация как разоблачение от соблазна

Несмотря на обилие и навязывание примеров, норм и образцов, совокупность которых и представляет собой культуру в ее функциональном обличьи, каждый обязан пройти свой путь – и каждый, хотя бы теоретически, во снах и борениях с собой и собственной совестью, пытается пройти свой путь, полный терний, горечи, разочарований – но и побед, полетов и самоутверждений, порой (что редко) признания и... попыток подражания последователями. Мы в своем творчестве разрываем круг стягивающей нас культуры – чтобы сомкнуть его в своих учениках и подмастерьях. Какая незадача!

Ведь только тому, кому удалось преступить, прервать оковы и путы культуры, доступно создание чего-то нового в культуре, а это значит – только перестав быть рабом культуры, мы можем обратить других в культурное рабство – и мы стремимся к этому, а, если не стремимся, то рукоплещем стремящимся и прорвавшимся. Рабы и невольники культуры, мы, вырвавшись из нее, тут же начинаем рекрутировать новых рабов.

Этот порочный круг полон соблазнов.

Соблазн подражательства

«И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: «не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих»» (Мтф. 4.3-4).

Соблазн подражательства социален по своей природе. Как молодость, даже и бунтующая, стремится к социальной адаптации, стремится как можно раньше стать взрослой и ничем не отличаться от взрослого мира, так творчество неизбежно подражательно – для одних на первых шагах, для других – весь путь. Охваченные робостью и восторгом, мы немеем и не смеем преступить. Подмастерье, достигший уровня мастера и способный создать нечто шедевральное, уходит от своего учителя, у которого учился и которому подражал, чтобы учиться у другого, более возвышенного учителя, а, если таковых более не находится, то у Бога. И тут он впадает в соблазн подражательства Творцу: подобно Марию, он пытается перепеть Апполона, создать свой каменный цветок, заставить камни стать хлебами, он идет на открытое соревнование с Творцом – и, конечно, проигрывает, и становится жертвой искусителя – и нет другого пути у него.

Соблазн интерпретации

Потом берет его диавол в святый город и поставляет Его на крыле храма, и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз; ибо написано: «Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею». Иисус сказал ему написано также: не искушай Господа Бога твоего»» (Мтф. 4. 5-7).

Значит это предупреждение, как мне кажется, следующее: никогда не следует забывать, что мы не только по Образу, но и по подобию, а потому несовершенны, как несовершенна любая копия в сравнении с оригиналом. И мы собой не можем интерпретировать Бога, но мы можем интерпретировать и понимать Его слово, не более того. Соблазн интерпретации заключается в нашей вторичности, нашей неизбывной вторичности – и относительно Бога и относительно любого нашего учителя. И в интерпретациях мы неизменно уходим все дальше и дальше от истины и то, что кажется нам прогрессом, чаще всего – декаданс и упадок.

Соблазн гордыни

Опять берет Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира и славу их. И говорит Ему: все это дам Тебе, если падши поклонишься мне. Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана; ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи»» (Мтф. 4.8-10).

Гордыня – всепроникающий соблазн и в состоянии обуять даже смирение и скромность. Как мало надо подняться над собой, чтобы впасть в гордыню! И как ничтожно мал зазор между нею и гордостью. Гордыня опасна тем, что можно навсегда и так далеко улететь и отлететь в прорыв культуры, что горизонт исчезнет и ты останешься один, совсем один, не только без других людей – учеников или предшественников – но и без Бога, наедине с самим собой, в вакууме, нигде и ни в чем.

Понятие иконы

Христианство на первых порах обходилось без икон, католицизм и протестантизм и до сих пор обходятся без них. Запрещены любые изображения, включая иконические, в исламе и иудаизме.

Икона есть, прежде всего, подобие, но не тождество. Поклонение иконам – с точки зрения неправославных – форма идолопоклонства. При этом, святость иконы по своей природе такова же, как святость места, предмета или части тела в других религиях. Православный может точно также считать поклонение кусочкам гроба Господня, плащанице, свиткам Торы, мусульманским святыням точно таким же идолопоклонством. В этом смысле все религии имеют много общего с язычеством, с обожествлением разного рода предметов, с фетишизмом.

Икона в этом смысле даже лучше, чем кусочек дерева или истлевшая тряпица, или остатки скелета (мощи): она наглядна, более того, она эстетична.

«Икона есть форма молитвы» -- эта прекрасная идея православного богословия требует, однако, некоторого пояснения. Икона есть каноническая молитва, как «Отче наш», в которую нельзя произвольно вставлять что-либо, менять или упускать. Но ведь к Богу можно обращаться не только с каноническим текстом, молитва будет услышана – на любом языке и в любой форме, любыми словами. Молитва и икона – не единственный вход к Богу, хотя, возможно, и кратчайший.

Иконический путь предначертан, любой шаг в сторону – ересь, что буквально означает «выбор». Иконический путь – рабский путь, что особо подчеркивается и подтверждается. «Раб Божий» -- прямое следствие иконизации вероучения. Первохристианам это представлялось освобождением: они меняли земного владельца на небесного. Но мы должны быть навечно в рабах или вера есть путь к освобождению из рабства? Тогда зачем на куполе Сикстинской капеллы Бог подает руку Человеку? Зачем нам Просвещение и просвещение? Зачем философы положили столько сил на разгромождение завалов из запретов и пут? Зачем мы Богу – рабы, а не собеседники? И может ли раб любить свободной и ответственной любовью или он принужден любить Бога своего по наущению и согласно строгим канонам?

Пути деиконизации

Их совсем немного, но они есть и они уже проверены и пройдены другими, теми, что были до нас.

Прежде всего – недовольство собой и результатами своего труда. Как только мы предаемся довольству, мы индульгируем свое рабство, свою беспомощность и несерьезность, мальчишество.

Кроме того – ирония, самоирония, разумеется. Придавать значение совершенному и сделанному, тем более – придавать значение себе: возвращаться в рабство и иконический мир подобностей, но не сущностей.

Умолчание – неразглашение понятого и достигнутого, свертывание открывшегося и открытого вовнутрь, в себя, герметизация, остановка энтропии, погружение в пустоту и немоту, туда, где гибнут и исчезают препоны и преграды, иконы и каноны, разоблачение как полная нагота творчества, незамешанная на тщеславии, гордыни и других пороках и соблазнах.