Мы не знаем, где порой блуждают наши души при
жизни и за ее пределами. Но этот разговор, вероятно, уже был или непременно
будет.
Толедо, жаркий август 1613 года. Перед церковью
Сан Хосе – двое.
Алек Рапопорт: Эй, любезный, где тут церковь Сан
Хосе?
Эль Греко: Ты перед нею, чужестранец.
Алек Рапопорт: Спасибо. Наконец-то. Я из такого
далека добирался сюда. Ну, и жара! У нас в Сан-Франциско так не бывает.
Эль Греко: Это только в последние годы. Лет
тридцать назад даже здесь дули пронзительные ветры.
Алек Рапопорт: Так вот почему у него так холодно в
картинах! А я понять не мог: как в зное возникают эти вихри холодного воздуха?
Эль Греко: Ты о ком?
Алек Рапопорт: Конечно, об Эль Греко.
Эль Греко: Откуда ты знаешь меня?
Алек Рапопорт: Так это ты, Мастер?
Эль Греко: Да, я. А кто ты?
Алек Рапопорт: Твой ученик. Вряд ли ты мог хоть
что-нибудь слышать обо мне – я родился почти через 320 лет после твоей смерти. Меня
зовут Алек Рапопорт.
Эль Греко: Ошибаешься. Я хорошо знаю своих
учеников. И тебя знаю.
Алек Рапопорт: Я знал, что мы когда-нибудь
встретимся. И непременно здесь, в Толедо.
Эль Греко:
Тебе нравится Испания?
Алек Рапопорт: Нет. Я люблю Ленинград, Рим и
Сан-Франциско.
Эль Греко: В Риме хороши только пинии и только
ночью. А где этот Сан-Франциско?
Алек Рапопорт: В Америке.
Эль Греко: Свежая страна. Ее открыл какой-то
маррон, кажется, Колумб. А ты кто?
Алек Рапопорт: Крещеный еврей.
Эль Греко: Маррон, стало быть, тоже. Несчастная
судьба. Некрещеных евреев выгнали за Пиренеи чуть не в чем мать родила – и это
оказалось удачей. Крещеных доистребила неистовая инквизиция.
Алек Рапопорт: Папа Римский принес им свои
извинения.
Эль Греко: Спустя полтыщи лет. Мои картины висят в
Вашингтоне и Канзасе, твои – в Эрмитаже, Лувре и Ватикане, но в Америке тебе
простят твой нонконформизм и твое презрение к маркетингу творчества, дай-ка
глянуть в Книгу судеб, м-да, нескоро.
Алек Рапопорт: Слава Богу, хоть нескоро, я-то был
уверен – никогда. Скажи, Доменикус, ты так часто рисуешь св. Франциска Ассизского,
за что ты его так любишь?
Эль Греко: За кротость. Это то, чего нам с тобой,
неистовым и непримиримым, так не хватает. А что за город Сан-Франциско?
Алек Рапопорт: О, это прекраснейший город. Он
стоит на берегу далекого океана на высоченных холмах, над ним часто сияет
ослепительное просоленое небо, такое же
глубокое, как небо твоего Толедо. По ночам по его улицам шастают туманы, такие
же загадочные, как и в городе твоей юности, в Венеции. А под прахом и пеплом
суеты таятся неведомые мифы несуществующего более мира, как на твоем родном
Крите. Бродя по лабиринту города, я чувствую себя ненасытным Минотавром и готов
рисовать каждый эпизод его жизни: его бродяг и перекрестки, мосты и укромных
китайских девочек-проституток в затхлых подвалах. Они так же прекрасны, как
твои ангелы «Троицы».
Эль Греко: И так же порочны. Покаяние смывает
грехи и пороки, на то нам и данные. В сравнении с Троицей даже ангелы могут
выглядеть как уличные девки – но это не лишает их святости, ибо и они покаянны
и они молятся перед распятием Его и образом Его.
Алек Рапопорт: твоя Троица – почти портретное
сходство Отца с Авраамом, голубь Духа и уже мертвый, расслабленный мукой Иисус,
еще не воскресший Христос. Как ты дерзнул?
Эль Греко: Точно так же, как и ты дерзнул на
канонизированную Троицу Андрея Рублева, написав свою «Троицу в темных тонах». Канон
есть только в церкви и в религии, в обряде. Нет канона в вере! И не может быть.
Наша искренность и наша сокровенность –
общение души с Богом накоротке, без свидетелей и посредников. Кто
посмеет указывать им, как и что они видят друг в друге, как и что они слышат
друг в друге? Вот, твой апостол Фома – он даже внешне похож на тебя, да и не
только внешне – он, как и ты, поздно, последним из этого круга, уверовал в
Воскрешение, но ведь Богу неведомо чувство времени – для Него и первый – как
последний. А мой Фома – это мой автопортрет, моя автобиография, мое испытание
веры.
Алек Рапопорт: Да, я знаю – ты всю жизнь
обращаешься к одним и тем же сюжетам, проверяя кистью точность и истинность
своей веры. И твое раннее «Срывание одежд с Христа» столь же истинно, как и
позднее, хотя они сильно разнятся. То же – «Изгнание менял из Храма». И еще
многое другое.
Эль Греко: Все апостолы, которых я написал перед
своей смертью – Иоанн, Петр, Павел, Матфей, Лука, Варфоломей, Симон. Иуда,
Фома, Андрей, Филипп, Иаков – при всей их индивидуальности и несхожести между
собой – мои автопортреты. Потому что, если мы веруем во Христа и хотим
уподобиться ему, воссоединиться с ним, мы и с апостолами должны душевно
воссоединиться.
Алек Рапопорт: И еще потому, что душа наша – не
нечто плоское и одномерное, она многогранна и таит в себе все – и темное и
светлое. Но только перед смертью нам дано узреть эти ее грани и ипостаси. К
примеру, Достоевский в «Братьях Карамазовых» нашел себя во всех четырех братьях
и в их отце. Я ж успел найти себя в маске Мардохея и в апостоле Фоме, и еще в
Бродяге «Бродяги и желтого автомобиля», таком же неприкаянном и колеблемом в
этом мире, как и я сам. Я много чего не успел – меня забрали внезапно.
Эль Греко: Ты думаешь, я успел все? Ты умер в 63
года, я умру – в 64. Какая разница? Тот, кто успел все, просто ничего и не
делал. Когда замыслов меньше, чем на ближайшие триста лет, считай, что ты
просто пуст.
Алек Рапопорт: Это верно. Я, вот, хотел спросить
тебя про твою «Христос в доме Симона». Ты ведь композицию «Тайной Вечери»
использовал?
Эль Греко: Понимаешь, это не совсем так. Это –
диалог с «Тайной Вечерей». Все изображают «Тайную вечерю» как акт предательства
прежде всего. И потому за столом – тринадцать персонажей. Мы не знаем, сколько
в Вифании, в доме Симона прокаженного было людей, потому я к каноническому
числу персонажей добавил восставшего из гроба Лазаря, а также его сестер Марфу
и Марию (Инн. 12.2-3). В Иуду уже тогда, за два дня до Пасхи, вселился дьявол, пытавшийся вновь, в
последний раз соблазнить Иисуса. Для меня в этой «Предтайной вечери» важен не
Иуда со вселившимся в него дьяволом, а
Мария, что извела на Иисуса фунт драгоценного мира. Это – одна из моих
последних картин, а потому я мог сказать ею, этой картиной, хотя бы себе
самому: «Она сберегла это на день погребения Моего; ибо нищих всегда имеете с
собою, а Меня – не всегда» (Инн. 12.7-8). Вот ты свою «Вечерю» молодым написал,
в 42 года, еще иудеем, – что ты хотел сказать?
Алек Рапопорт: Послушай, а, ведь, и впрямь тогда
диалог с «Тайной Вечерей» получился, хотя я – не евангельских, местечковых
евреев рисовал. И Иуда, уже красный от предательства, геенной дышащий, от стола
отваливает. А поедают они рыбу, Христов символ. И эта рыба – ядро композиции,
как и положено быть Христу в центре. А вокруг стола – все еще не верующие и
сомневающиеся. Робкие верой апостолы – чем не эти горланящие в картузах вокруг
безмолвной рыбы Христа? Два тысячелетия сомневания.
Эль Греко: «Кто не с нами, тот не за нас», как
сказано Им. Наши картины свидетельствуют о нашем присутствии и на Тайной
Вечере, и в доме Симона прокаженного, и в любом месте, где произносимо имя Его
и где Он присутствует хотя бы символически. В этом – неэвклидова простота веры
и чувства, пространства, где вера – путь к Богу более короткий, чем прямая
линия, где крутые повороты наших судеб и наших полотен есть чудо прямого выхода
к Престолу и вышним.
Алек Рапопорт: Ты знаешь – иногда напишешь
картину, а потом сам начинаешь понимать, что написал, и уже и замысел начальный
стирается, и другие, незнакомые раньше смыслы появляются. Картина – это текст,
который взыскует понимания, нового понимания, любого смотрящего на картину,
значит, и самого художника, написавшего ее. У тебя бывает так?
Эль Греко: у меня только так и бывает. Потому и
возвращаюсь к одним и тем же сюжетам всю жизнь. Ты помнишь мое «Крещение
Христа»?
Алек Рапопорт: Конечно! Это – одна из любимейших.
Эль Греко: И самая последняя. Я должен сказать
тебе: ты ранний – это я поздний.
Алек Рапопорт: А кто ж я поздний?
Эль Греко: Жди!
Послеполуденное солнце растопило остатки теней,
топчущихся под ногами черными червями. Воздух застыл, и лишь легкое дрожание
его там, где дорога упирается в горизонт, говорит о том, что он еще есть, что
он не разрежен до конца безжалостным солнцем.
Эль Греко: Сиеста – вот и все, что досталось нам
от трудолюбивых и терпеливых мавров. Пойдем во внутренний дворик – здесь, перед
церковью, уже нестерпимо. Там есть скамейка, спрятанная в лавровой тени. Нет
ничего этой тени, в ней не только прохлада, но еще сытость, как от хорошо
сваренного и не очень густого супа, что варила моя матушка в Кандни, на Крите –
мне кажется, их больше уже нет на свете, ни матушки, ни нашего домика, ни
Кандни, ни Крита…
Алек Рапопорт: ни Ленинграда и нашей квартирки
там.
Эль Греко: Выпьем по стаканчику «тинто»? Или ты
предпочитаешь что-нибудь другое?
Алек Рапопорт: Вообще-то я больше привык к водке,
но по такой жаре, да в Толедо, да с тобой – конечно, «тинто»!
Эль Греко: Вот и славно. Мы, островитяне, а
критяне – островитяне дважды: географически и исторически – все немного
долговязы и тем отличаемся от континентальных народов, коротышек и кубатур. Это
передалось и всем моим композициям: я невольно вытягиваю лица и фигуры. Впрочем,
невольно – только в самом начале. Потом я понял, что эта вытянутость придает
всему не только статуарность и статичное равновесие, но и возвышенность,
напряженную тягу ввысь, к Всевышнему, потому что все мои персонажи, и я сам, и
все мы – от Всевышнего.
Алек Рапопорт: И это стало твоей манерой письма.
Эль Греко: Ты же пошел, как мне кажется, дальше. Искажая
пространство, ты усилил динамику помещаемого в него.
Алек Рапопорт: да, для меня важно не только
движение, но и скорость перемещения предметов в пространстве. Помнишь «Три
человека на улице Маркет»? Тот, что ближе к нам, обгоняет не только тех двоих,
но даже, совсем немного, скорость света и собственное отражение в витринном
зеркале. Искажение уличного факта до идеальной реальности в ее мгновенности и
неуловимости – это ответ импрессионизму, пытающемуся увековечить мимолетное в
цвете, а не в форме.
Эль Греко: да, я понимаю твою идею. И их идею я
понимаю также. Гора Сезанна – форма, вылепленная цветом, ты же почти одной
краской выполнил все, очень затейливые, формы в «Падении Иерихона». Это так
близко моему «Крещению Христа» и почти всем моим «Дарам волхвов».
Алек Рапопорт: Этот вопрос я задаю себе всякий
раз: что мы рисуем? Цвет или форму? «Анастасис» – это чистая цветопись, «Адам и
Ева на южной части улицы Маркет» – чистая формопись. Но и то и другое –
живопись, в отличие от нетленного бессмертия икон.
Эль Греко: Византийские иконы – самый край
христианства, почти идолопоклонство, как и сама Византия – самый край
средиземноморского мира. Но, как знать, может в этой крайности – своя
истинность? Ведь и сам Иисус – и географически и духовно – в крайности от
иудейства, в наивной крайности – а ведь за Ним – истина.
Уже свечерело. Над Толедо и Испанией, над всем
нашим бренным и небрежным завис худенький, совсем мусульманский, мальчишеский
серпик из чистого золота. Очарование густой ночи прервало их диалог, и они
затихли, вместе, два непохожих и неповторимых, но таких близких друг другу.
Их души встретились – или встретятся? Нам-то
откуда это знать?