БЕДНЫЕ ЛЮДИ

- Ну, что, брат Пушкин?

- А, это ты, Коль. Портвейн будешь?

- Слышь, старик, кончай пить эту гадость. У тебя, что, на нормальную водку не хватает?

- Да, блин, опять наш трампарк зарплату задерживает. А чем тебе «Кавказ» не нравится? «Кавказ» предо мною, один…», надо бы за вторым сбегать.

- Твоя кобра дома?

- Наташка-то?

- Да, нет, Надежда Осиповна.

- В имение уехала. Картошку копать. Скоро вернется. О, кажется, это она.

- Ну, народу: что в метро, что на электричке, когда они все работают? Саш, прими картошку. Николай Васильевич, что ж Вы обувь-то не сняли? И половичок перед дверьми положен.

- Извиняюсь, я на минутку только забежал, уже ухожу.

- Да, хоть на секунду – разуваться надо. Я ж не железная по два раза на дню полы елозить.

- Слышали, Ковалеву из тридцать шестой нос удалили?

- Это который в Чечне воевал?

-Да нет, в Чечне Мишка Лермонтов воевал, пацан такой задиристый, он сейчас к бабке своей уехал, в деревню, куда-то под Пензу, а Ковалев – он капитаном в Афгане воевал. Теперь без носа ходить будет.

-Сифилис, что ли?

-А кто его знает? Может, и сифилис.

-Ты уж проходи, раз пришел. Саш, ты бутылку-то не прячь, я ведь все равно все вижу. От этого твоего «Кавказа» стаканы ничем не отмоешь. Достань, ну, сам знаешь, в серванте, за кофейным сервизом, там у меня бутылочка припасена для после огорода. Сейчас я что-нибудь на скорую руку. Садись, Коль, в ногах правды нет.

-Зато стоя больше входит.

Уже сильно стемнело, когда Николай Алов вышел от друга на промозглый и хлюпающий Литейный. Он прошел мимо котлетной и бутербродной, обычно оживленных, а сейчас опустевших по случаю закрытия. У рюмочной еще копошились двое, Мармеладов со Скабичевским, зажилившим еще с аванса полсотни, а теперь, говорят, уезжающим на свою историческую. Хрен вернешь с него, угрюмо море, чуден Днепр, с досадой подумал Николай.

В подвале котельной, где он работал ночь в смену, две отдыхать, было пусто. Еще он работал в дурдоме ночным сторожем с таким же расписанием, а еще в виварии. Он любил работать по ночам – никто не мешает, не толчется, начальства – никакого. Утром ложишься спать – и такая тихая радость настает: все на работу, в метро или трамвае -- потная синтетика, все сопят, газетами шуршат, а ты – спишь себе калачиком, зубами к стенке, наплевав на свой диплом ЛИИЖТа и с восьми до пяти среди родного коллектива. То ли дело – ночная смена. И помечтать можно, и почитать. Он полюбил ночное чтение: «Записки сумасшедшего», «Вий», «Вечера на хуторе» -- он прочитал уже чуть не десяток книг за эти четыре года.

Сменщик, Федька Достоевский, несчастный дембиль инженерных войск, опять ушел, не помыв ни стаканы, ни убрав с видного места карты. Конечно, начальство в такое время не бывает, но – вдруг ЧП? Если бы за Федором не стоял срок, который тот отмотал на БАМе в желдорвойсках, Николай давно бы с ним разобрался, но кто знает этих отморозков.

Он вспомнил другого, бывшего сменщика, Михал Васильевича, дядю Мишу, мужика грамотного и своего, но вовремя смикитившего фишку, закосившего под еврея и рванувшего за кордон: «Ноги моей больше здесь не будет!». Был Глинка, свой в доску, а стал Глинкман, и даже картавить начал.

После утреннего отсыпа, часов до трех, Николай гоголем шел в свет: на оптовку, где в шалмане «Заходи» делал знатные шашлыки Виссарион, еврейский грузин кавказской национальности. Здесь собирались обычно все свои: Панаев со своей, бывший новый русский Державин, которого так кинули, что он и коттедж свой загородный продал, и трешку на однушку обменял, и кабана загнал, Некрасов Колька, такая пьянь жуткая, толстяк Крылов, иногда забегал директор здешней придворной школы №1896 Сперанский, но его не любили и побаивались – за себя и внуков.

О чем бы ни зашла речь, разговор всегда в последнее время соскальзывал на Башмачкина, местную знаменитость.

- И ведь совершенно ничем не выделялся, самая серая и заунывная личность, -- сокрушался Грибоедов, -- ну, кто бы мог подумать?

Другие, наоборот, находили в нем нечто особенное, хотя и малозаметное. Прославился же Башмачкин тем, что, будучи самым простым и обыкновенным майором и начальником тутошнего отделения милиции, изнасиловал шестнадцатилетнюю американку, задержанную по подозрению в причастности к Гринпису. Хитрый адвокат объявил Башмачкина сумасшедшим – и во всех газетах и по всем каналам развернулась дискуссия, можно ли быть майором милиции и сумасшедшим и можно ли быть майором милиции и несумасшедшим.

И жизнь текла себе и текла, как сливной бачок в коммунальной квартире, и ничего не происходило, не случалось и не оставалось от нее. И только в 16-ой квартире допоздна горела семидесятипятисвечовая, а гаишник лейтенант Аракчеев писал втайне от мира свою первую повесть «Бедные люди», которая потом станет немного знаменитой.