СПАСЕННОЕ ОТ ПОЖАРА
Измайлово вошло в состав Москвы намного раньше Тушина, и потому мы смотрели на них, как на младших братьев, но без снисходительности и снобизма центровых. Мы ведь, в сущности, такие же окраинные. Тушинские, вообще, очень симпатичные: не без чудинки, со своим особым тушинским говором и выговором, хорошие товарищи, дружные между собой и предельно честные. Поневоле будешь стараться быть честным, если на тебе четыреста лет висит «тушинский вор», а он вовсе ведь и не тушинский, а не то поляк, не то беглый монах.
Я не уверен в этимологии топонима Тушино, но мне
кажется, когда-то удалось спасти от пожара это село, что бывало весьма редко,
уж, если загорелось, то гореть будет дотла. А тут – потушили. И в честь этого
так и назвали село – Тушино. Наверно, удалось потушить потому, что стояло село
при слиянии Сходни с Москвой-рекой. Известно оно с 1380 года и только в 1939
году, когда уже закончилось не только развитие капитализма в России, но и
социализма.
Городом текстильно-трикотажное Тушино стало по
двум причинам. Первая – создание в Захаркино аэродрома полярной авиации
Главсевморпути. Чего мы из этой пурги раздули жуткую романтику и
засекреченность – до сих пор непонятно, но тем и сильна была сталинская эпоха,
что многое в ней было непонятно и абсурдно. Вторая причина – канал
Москва-Волга, который строили «каналармейцы», то есть просто зэки. С одного
берега канал рыли те, кто рассказывал анекдоты, а с другого – те, кто слушал. Основная
цель этого канала – съемки фильма «Волга-Волга», другой серьезной причины никто
до сих пор не выдвинул. Каналоармейцем был мой тесть Дмитрий Кузьмич,
вспоминавший о своем трудовом четырехлетнем подвиге глухо и неохотно. Тушино
было опорной базой стройки, что было очень удобно для начальства Каналлага –
Москва-то, вот она, совсем рядышком!.
Просуществовал, правда, этот город как город
только 21 год, а потом слился с Москвой. Но и по сю пору Тушино стоит
обособленно от Москвы, отгораживаясь от нее каналом, под которым шустрят
тушинские трамваи. Тушино то приобретало статус самостоятельного городского
района, то вливалось в огромный Ворошиловский район, а каков его нынешний
статус мне неизвестно, да и знать неохота – все равно все скоро опять перекроят
и переделают, дайте только уйти Лужку и занять его место какому-нибудь
аналогичному прохвосту.
То ли при въезде в Тушино, то ли при выезде из
Москвы, у троллейбусного круга находится огромная больница МПС. В 80-е здесь
разгорелся скандал: в недрах больницы обнаружили бордель для железнодорожной
элиты. Я все-таки думаю, что никакого борделя не было, а был процедурный
кабинет нетрадиционной геронтологии, где высокошпальные пациенты слизывали с
девственных плевр особую жидкость, обладающую чуть ли не рекордными
способностями омоложения. Но – что позволено Юпитеру, то не дозволено
железнодорожнику. И шарашку прикрыли.
То ли на Яниса Райниса, то ли на Вилиса Лациса, то
ли на Фабрициуса, ну, словом, на каком-то латышском стрелке или поэте,
предавшем свою маленькую родинку во имя большой, находился магазин тканей
«Радуга». По просьбе моего приятеля я написал диплом для его девушки,
продавщицы этого магазина и студентки товароведческого факультета Плехановского
института. Времена были суровые и голодные, самый конец 80-х, зато – полная
гласность и тотальное непонимание ситуации. За работу условились платить
натурой – два кило отборной икряной воблы.
Диплом назывался «Новые принципы организации
торговли тканями на примере магазина «Радуга» и начинался с анекдота:
- Алло, это магазин тканей? У вас есть ситчик
веселеньких расцветочек?
- Приезжайте, обхохочетесь.
Далее шла разработка понятий торговля и сервис, с
приличным историческим экскурсом и множеством ссылок на источники, неведомые
широким массам профессуры (я как раз тогда затевал учебник «Всемирная история
торговли и предпринимательской деятельности»), анализ финансовой деятельности
магазина в свете новых понятий о торговле и сервисе. В заключительной главе, в
предвкушении воблы, я развернул такие Нью-Васюки, что диплом прошел на ура,
девушка получила пятерку и лестное приглашение в какой-то главк Минлегпрома. Мы
втроем честно обезвредили эти два кило воблы, выкушав не то один, не то два
ящика пива. Впрочем, профессура, возможно, ограничилась только чтением
анекдота.
Когда трамвай выныривает из-под канала и
сворачивает на длиннющую, во все Тушино и Алешкино вместе взятые, улицу
Свободы., надо сойти, перейти через пути, зайти в тылы углового дома и
спуститься в подвал. Там – мастерская очень бородатого художника, имя которого
напрочь выскочило из меня.
Для начала 80-х он был вполне авангарден и
нонконформичен. Лейтмотив его творчества вырисовывался на самих картинах, чего
б там не было изображено: «не учи ученого, поешь говна печеного». Эта народная
мудрость висела и на рыбах, и на самоварах и на прочих деталях его бесконечных
натюрмортов.
По ночам здесь, после очередной выставки,
собирались художники, такие же неухоженные и экстравагантные, в дым пьяные и
курящие, как двадцать пять Гогенов разом. Курили они почти все трубки и все
такую вонючую дрянь, хоть святых выноси, которых, кстати, в подвале было полно.
В мастерской было несколько лежанок, срисованных с МХАТовского «На дне». Утомленные
успехом, разговорами и выпивкой (тут почему-то шли какие-то дикие смеси –
коньяк, импорт, портвейн «Кавказ», шампанское и денатурат, например), художники
затихали на этих лежанках, чаще всего парами. Мне все хотелось посмотреть,
какие у них абстракционисткие дети получаются, но о детях и семьях здесь было
неприлично говорить.
Я был работодателем бородатого художника и потому
имел право бузить вместе со всеми, но в профессиональные разговоры не впадал, а
все больше налегал на нее проклятую или на подвернувшуюся случайно художницу.
В том, что в Тушине полно чудиков, я убедился,
когда попал сюда в поисках сырокопченой колбасы.
На кой бес она мне понадобилась, теперь уже никто
на свете не помнит, но – понадобилась. Знакомый шофер, тушинец, сказал: поехали
в нашу автопоилку, будет у тебя сырокопченая. А, надо сказать, это было такое
странное (но очень долгое) время, когда сырокопченую делали и распространяли
как ленинскую «Искру» – тайно, подпольно и только для своих и проверенных. А я
– и не свой и не проверенный и даже беспартийный.
Операция началась рано утром, часов в девять. Везде
в Москве пивнушки закрыты, а в Тушино – уже вовсю. После пятой кружки
выясняется, что доставала сырокопченой недавно сел, а, может, просто помер,
короче, Таганрог не Сочи, нет больше доставалы. Но есть концы – и мы
отправляемся по этим концам. Концы привели нас в сельпо, за Окружной.
В сельпо было все, но не было сырокопченой. Наверно,
она все-таки была, но для меня – нет.
Мы вернулись в пивную в поисках других концов. Уже
третье поколение пьющих сегодня живо приняло участие в моей нужде. Привели еще
одного. Где они такого достали, не знаю, но лыка он не вязал вроде как с
детства. Мы пошли из пивняка на железную дорогу, в будку стрелочника. Стрелочник
оказался бабой. Она под строгим взглядом Невменяемого одела телогрейку и ушла
осматривать свой околоток, заперев нас на висячий замок.
Смеркалось.
Псих сполоснул под рукомойником стакан, налил по
первой, достал из воздуха четвертушку черного и один, но здоровый соленый
огурец. Мы молча выпили и закусили по очереди. Поговорили, покурили. Налили
сразу по третьей, чтобы не терять времени.
Вскоре рассвело.
Поезда не ходили всю ночь, уже много лет подряд.
- А как насчет колбасы?
- Рано еще. Пивка бы надо.
К исходу третьего дня, немного ошалевший и
уставший, я возвращался домой, держа в охапку туго завернутую в газету палку
колбасы.
- Вот, достал все-таки. Пришлось все Тушино облазить!
Колбаса оказалась обыкновенной полукопченой
полтавской, Такая даже нам в праздничных заказах полагалась. Но зато сколько
новых друзей я приобрел в Тушине и какие дивные, невероятные истории там
услышал!
В Тушине все так.
То нас под утро на Трикотажку занесет, чтоб
узнать, что муж подруги моего приятеля вернулся и сейчас спит, а вы, друзья,
проваливайте, а то милицию вызову. То еще хуже – на Тушинский парад однажды
поехали и только в среду поняли, что это – Пестовское водохранилище, что Москва
вообще-то недалеко, и что наших подруг зовут Надя и Света.
ВОСПОМИНАНИЯ О МОЛОДОСТЯХ
Нелегальны мысли и веселье,
Сплошь из буден, даже воскресенья:
То воскресник, то, вообще, пробег.
Мы шалели от смертельной скуки,
Мы рвались с любого поводка.
Только свистни – тотчас ноги в руки
И вперед – до третьего звонка.
И всю жизнь – не на , а у дороги,
И всегда – а не сгонять гонца?
… Как похожи судьбы очень многих:
В Центре, на местах и на концах.