Москва – веселый
город. Несмотря ни на что и не взирая на своих малют скуратовых и лаврентий
палычей. И даже в стылых фонарях лютого ночного одиночества, когда завывает и
метет поземка по мертвенным анфиладам пустых и пустынных пространств, можно
расслышать сквозь камень стен раскатистое тепло веселья, бренчанье гитар и
призывный женский смех: пусть темень и это – моя последняя ночь на почерневшем
свете, мне лихо и смертельно весело в этой чертовой круговерти, в этом
леденящем обмерзании и кураже, и языки холода обжигают мою расхристанную душу,
выставленную на последние торги: ну? кто больше?
Большая
Стромынка, унося ноги от трех вокзалов, мчит трамваями к Сокольникам. Много в
Москве мест для веселья и потех, но самое веселое здесь. И так повелось с
самого начала этой, некогда царской вотчины, с незапамятных времен.
Алексей
Михайлович, второй в династии Романовых, был, по сути, последним московским
царем. И предпоследним собственно русским царем. Петр подал дурной пример
разбавление царских кровей немецкой мелкой дворцовой сволочью, для которой сами
просторы российские были непостижимы, не говоря уже обо всем остальном,
вмещаемом ими, и далее пошло-поехало, так что к концу правления Романовых
русской крови в них уже практически не осталось. Деспотами России были люди
чужеродные ей, что характерно для многих империй: египетской (династия
Гиксосов), китайской (маньчжурская династия), инков (инки были чужеродны своему
народу) и другим.
И последний
московский царь оставил по себе добрую память и действительно много сделал для
страны и города. Измайлово, Сокольники, Коломенское – любимые детища царя,
ставшие и нашими игрушками. Хотя, конечно, при нем был и Стенька Разин, и
Медный бунт, и постыднейшая реформа православия.
Жизнь Москвы,
концентрирующая в себе жизнь всей страны, но именно концентрирующая, всегда
держалась на этих двух крайностях: жесточайшая и суровейшая неумолимость
казней, пыток. Страданий и безудержная, непомерная веселость. Ни в какой
карнавальной Венеции не достигался такой
головокружительный градиент между ужасом и весельем. Это точно было
подмечено в фильме «Прорва» (Московский парад) и это было выделено красной
нитью в моих статьях о Москве начала 90-х. Тут даже непонятно – то ли это такое
веселье от отчаяния, то ли веселье по ночам зашкаливает до зверств. Во всяком
случае, тихому европейцу, тем паче, тихому американцу, здесь страшновато и
стремно – днем и ночью, особенно, если учесть, что весь этот разгул – под сенью
колокольного звона, истовых молитв и суровых ликов святых.
Один мой знакомый американский шпион рассказывал (у него – чистейший
русский, без малейшего акцента), как он работал на американской выставке в
Сокольниках в начале 60-х. По легенде, он стоял гидом у какого-то стенда. Лето,
жара. Сам Бог велел пить. Он и пил, держа полугалонную бутылку под прилавком. Подходит к стенду мужик:
- Покажь, что там у тебя?
- Где? Ничего нет.
- Да не бойся. Я не с Лубянки.
Мой приятель достал свою малышку.
- «Смирновская»? Где ж такую делают?
- В Нью-Йорке.
- Хорошая тара. А эта белая штука наверху зачем?
- Чтоб завинчивать, когда не допил.
- Не понял!
И тут бедный шпион понял, что ни хрена пока в
русской жизни еще не понимает.
Сокольники украшены несколькими весьма затейливыми
сооружениями: какая-то бубличная (или макаронная?) фабрика, каланча,
выполненные в стиле русского модерна, ДК им. Русакова (конструктивизм 30-х
годов), тюрьма и больница для алканавтов «Матросская Тишина». Завсегдатаями
последней были мои тезки – дядя Саша Колесов (его там уважительно называли
Дедом) и племянник Саша Вишняков – люди даже в алкоголизме непохожие друг на
друга. С дядей Сашей, мастером на все руки и балагуром, каких еще поискать,
было всегда весело, даже на его похоронах. И жалко его было до слез – больно
хороший человек. А вот с племянником, прости Господи!, подчас накатывает мысль:
«скорей бы уж!»
Официально название этой психушки –
психбольница №3. В Москве их довольно много: знаменитая
Пятнашка на Каширке, Кащенко на Канатчиковой Даче, институт Сербского (филиал
Лубянки), психушка на 3-ей (или 5-ой?)
улице 8-го Марта, не считая районных психдиспансеров и загородных резиденций в
Светлых горах, Белых Столбах, дурдом для идиотов во Внукове и куча других мест,
о которых мы и не догадываемся либо перестали обращать на них внимание (Кремль.
Госдума, Белый Дом и т.п.).
Основана была Матросская Тишина еще Петром 1 для
обезумевших матросов его безумного морского флота континентальной страны.
«Матросская Тишина» – старейшая и, пожалуй, самая
знаменитая психушка не только в Москве, но и во всей нашей стране. В 1838 году
указом Николая 1 в «Матросской Тишине» началась отечественная психиатрия как
наука. Здесь, например, сорок четыре года провел великий Корейша, к которому
стекались паломники со всей страны и память о котором оставлена нам в «Бесах» Достоевского,
«На всякого мудреца довольно простоты» А. Островского и « Маленькой ошибке» Н.
Лескова.
Больницы в Сокольниках (а их тут много) строились
почти исключительно на пожертвования московского купечества. Были здесь и
детские санатории, и санаторий матери и ребенка, и старинные, 19-го века, дачи
москвичей. Вообще, у Сокольников была слава самого живительного места в Москве.
И одного из самых хулиганских мест.
Я был знаком с некоторыми главарями сокольнической
шпаны. Мы вместе парились в бане дворца спорта «Шахтер» на Короленко и играли в
карты. Это было в начале 80-х, но уже тогда они выглядели как настоящие
русские: по манерам, языку, строю мыслей и отношению к лохам. Позже там стал
отираться Ельцин, и мы перестали ходить туда.
Прямо из «Шахтера» можно, перейдя шоссе, попасть в
парк «Сокольники» и, далеко не углубляясь, припасть к пивному ресторану
«Прага», где, помимо сокольнической шпаны,
отмечали сдачу экзаменов студенты элитно-престижно-блатного МГИМО.
От «Праги» у меня осталось одно пронзительное
воспоминание.
Давид Бродский, не имевший никакого отношения ни к
киевским Бродским, ни к питерскому Бродскому, но бывший несколькократным
чемпионом СССР по настольному теннису, перед отъездом в Нью-Йорк пил с
шестнадцатикратным чемпионом СССР Генкой Авериным и мною отвальную. Он был
одним из самых первых евреев, уезжавших из СССР, куда угодно, лишь бы из
СССР.
Никому не говорил о своем отъезде. И всех сейчас
посылаю на…. И только вам говорю: «прощайте!». Мы молча пили и усугубляли. Тогда
я еще не знал и даже помыслить такого не мог, что сам стану эмигрантом, но не
по еврейской линии, а собственной дурости. Мне было безумно жаль Додю, потому что я понимал, как ему будет хреново
там, и я гордился им и его решением, и
мне было совестно оставаться.
Потом, в эмиграции, я часто встречал людей и следы людей, уехавших из ненависти к
стране, в которой родились. Они продолжали пылать этой ненавистью и потому,
все, что они делали, было скверно: хорошо получается только то, что сделано с
любовью. И мне хочется, чтоб они, наконец, простили свою непутевую и
незадачливую родину.
Про них, заброшенных в Америку эмигрантов,
существует этот точный и грустный анекдот:
Такса в Централ Парке Нью-Йорка подбегает к другим
собакам:
- Это я здесь такая, а в СССР я была доберман-пинчером.
Одно из самых светлых воспоминаний о Сокольниках –
магазин «Кухонная мебель» на Яузской набережной бывшая набережная Ганнушкина, а
допреж Потешная), рядом с Русаковским трампарком и Русаковской больницей,
наискосок от Электрозавода..
Было лето. Я закончил очередной ремонт квартиры и
было решено купить, наконец, современную кухонную мебель. На Покровке продавали
только кухонные гарнитуры и табуретки, поэтому я поехал (из Беляево) на Яузскую набережную в Сокольники.
К несчастью (к счастью! к счастью!), завоза в этот
день не было, организовалась живая очередь на ночь. Я слетал домой за
самодельной закуской (грибочки соленые, картошечка молодая, еще чего-то),
прихватил по дороге бутыльон на подкожные и уже на закате возник опять на
Яузской. Шла перекличка.
Перекликнулись. Залезли в трамвай (не на улице ж
ночевать!), развернули, каждый, кому что Бог послал. Выпили, познакомились.
Вы никогда не спали в трамвае? И не трахались в
нем? – Зря.
Оно, конечно, все ребристо и жестковато, но –
какие люди! какие разговоры! какие темы!
Народ собрался простой и домовитый (кухонную
мебель покупаем, а не в колхозе морковку пропалываем!), но душевный,
отзывчивый, добрый и приветливый. Кто-то Камасутру на ночь приволок, ну, мы на
ней и сломались и разбились ближе к рассвету на пары.
Утром мебель не завезли и к после обеда тоже. Остались
на вторую ночь. Потом на третью. Неполадки на мебельной фабрики все более
сплачивали нас, трамвайную коммуну. Новых членов не прибавлялось, домой мы
уезжали с неохотой и ненадолго. За Камасутрой последовали другие, не менее
зажигательные чтения. Мы все более проникались международной культурой секса,
благо трамваев на ночном отстое хватало на любую пару и любое их количество.
Когда все-таки мебель привезли, мы уже были единый
сплоченный коллектив все за одного, одна под всех. Нас голыми руками и на хапок
не возьмешь. Каждый купил все, что хотел, плюс столько лишнего и
дополнительного, что, продав это тут же с небольшим наваром, оправдал либо всю
свою покупку, либо доставку своей мебели домой.
Потом мы еще некоторое время перезванивались, встречались, выпивали,
потом, конечно, связи затихли и умерли, но каждый унес в свою жизнь маленький
кусочек кухонно-мебельного братства и единения душ и тел.
И все думается теперь: «А Ленин-то, дурачок, в
Сокольники на елку к детям ездил, ничего интересного. Никакого кайфа! Надо было
за кухонной мебелью ехать!».
Сокольники – сплошные бедокуры. Здесь, например, в
60-е существовал пункт проката автомобилей. Можно было под заклад положить
стоимость машины ( 6 тысяч за «Волгу») плюс по сто рублей за каждые сутки
аренды и… цена «Волги» в Москве составляла 10-12 тысяч, а, если отъехать на
Кавказ, то до 20-ти тысяч. И никакого криминала!
Когда таким образом в ателье проката не осталось
ни одной машины, бизнес сдох сам собой.
И сказать, что государство в очередной раз
лопухнулось, язык не поворачивается: первые машины исчезли не без помощи тех,
кто организовал этот прокат, и уж, конечно, не без тех, кто сдавал машины в
прокат.
Сокольники всегда отличались, даже в тихие
советские времена, ухватистой предприимчивостью. То тут квасной разгуляй
откроют и такие квасы выставят, что за рубль накачаешься до полного упаду, то
пивные фестивали сбацают и пол-Москвы вместе с гостями столицы напоят и
выпотрошат.
Как бы ни старались власти сделать наш отдых
здоровым, приличным и культурным, а мы, увлекаемые Сокольниками, все равно
назюзюкаемся в лоскуты и по полной программе,
Если идти от парка к метро, справа, меж громад
домов, стоит ажурная небесно-голубая церковь. В 1943 году, с разрешения
Сталина, здесь был возведен на патриарший престол Алексий Крутицкий. Понадобилось
почти 20 лет спустя гибель последнего патриарха Тихона Беланова, чтобы
восстановить православного иерарха, но уже иной, чем при Беланове, церкви:
церкви, ставшей послушным филиалом ГБ и ЦК, называемых ныне ФСБ и администрация
президента.
Недоучка-семинарист, Сталин, которому врачи
обещали 90 лет жизни (чтоб успеть разработать для него средство личного
бессмертия), предполагал объявить себя
императором, а потому ему нужен был патриарх – а кто бы его помазал на
царствование при коронации? Дурно, ох,
дурненько попахивает православная иерархия с самого своего советского начала.
Среди затей Сокольников одна из самых популярных
на Москве – Стромынка.
Это здание представляет собой почти полностью
замкнутый квадрат четырех или пяти этажей росту. В центре – небольшая часовня. По
которой можно предположить, что изначально здание предназначалось в казармы.
Уже многие десятилетия теперь здесь – студенческая
общага. Многие московские ВУЗы имеют здесь свою квоту койко-мест.
В 50-е было неприлично господам студентам не знать
наизусть всю или большими кусками ходившую по рукам поэму «Евгений Стромынкин».
Считалось, что поэма – народная, но у нее есть автор, Герцен Копылов, физик,
доктор наук, осевший после учебы в Дубне. Озорная и безобидная, поэма увидела
свет в печатном виде только в период не то гласности, не то перестройки. Им же
была написана и сатирическая «Четырехмерная поэма», типичный пример самиздата. Спустя
тридцать лет после написания и она была опубликована благодаря усилиям и памяти
сына Гены, моего старинного друга с двадцатилетним стажем общения со мной, не
всегда путевым.
На Стромынке кипит-бурлит развеселая жизнь. Не
знаю, как сейчас, а в мои времена любая общага, от университетских хором до
общаг лимиты, обходилась в три рубля с копейками в месяц, грубо говоря, 10%
стипендии. Смешные деньги – что бутылку водки выкушать, что месяц иметь крышу
над головой.
Я несколько раз ночевал в этой общаге – самая
общажная общага. Но сколько там было всего и сколько растиньяков прошло через
ее натруженные койки!
На прудах – крахмальные одетты,
И плывет по перелескам лень.
Май дурманный, липкие листочки,
Тихих звезд пьянящий невпопад,
Дни – стремглав, и ночи – все короче,
И любви весенней слезопад.
Мне московский нынче снится сон.
С дальних колоколен перезвон.