Я думаю, трое воспринимали нобелевскую речь Иосифа
Бродского со скрежетом зубовным. Один из них достоин лишь упоминания – мастер
высокочастотной поэзии Егор Исаев, другой – безымянный мастер допроса и третий
– мастер факта Александр Солженицын.
С первым все понятно – высокочастотная поэзия (это
не оговорка – высокочастотна не только лексика, но и мысли – вплоть до
бессмыслия и безмыслия) такой же
нонсенс, как обыкновенное чудо.
Мастер вести допросы скрежетал, что не недоупек откровенного тунеядца и недосгноил его
в какой-нибудь кошмарной позе КУ в застенке, откуда не то что слово – лишний
атом не просочится на волю. Мастер стучал по крутой коленке: «Слюнтяи! Не
смогли впаять ему хотя бы десятку – а ведь было за что! Эх, попадись он на одно
десятилетие раньше, при отце родном, посмотрел бы я сейчас на его белые
косточки!»
Мастер корявого факта (потому что все факты
корявы) кипел ненавистью к мастеру слова: ведь инородец же, да мы ж жили с ними
двести лет, а не они с нами, а языком моим великорусским владеет, шельмец,
лучше меня. И премию, как и я, получает, только я, русский писатель, за факты,
а он, пархатый и прокуренный, за мой язык.
Поэтому достаточно выяснить у собеседника
отношение к любому из этих трех отношений, чтобы предугадать и
продиагнозтировать его чувства к Бродскому и его поэзии.
Мне Бродский нравится.
Когда его читаешь.
Недавно я впервые услышал голос поэта: он читал
свои стихи. Семьдесят минут Бродский читает Бродского. Знаете, это совсем не то
же самое, чем читать самому, это – совсем другая поэзия и совсем другой поэт.
Я думаю, Бродский обманул русский язык.
Многие современные поэты читают свои стихи
нараспев, в монотонной, чуть смахивающей на церковное чтение, манере. Считается,
по-видимому, что такая манера чтения оставляет за слушателем те же права
интерпретации и понимания стихов, что и за читателем. Так читают Вознесенский и
Белла Ахмадулина, так читают известные, малоизвестные и неизвестные поэты. Наверно,
это пошло с Андрея Белого или даже раньше, но стало культовым и почти
обязательным чтением, начиная с 60-х, когда молчание стало красноречивей слов,
когда длинноты Хуциева и малозначащие диалоги «Зеркала» Тарковского стали
нормой (потом Люк Годар доведет незначимость речи до звукового фона действия и
кадра, но это потом). Слова превратились в обои для мысли и штукатурку чувств. Тексты
стали плоской проекцией подтекстов, меж строк оказалось гораздо больше смысла и
пространства, чем в самих строках.
И в этом субстрате появляется Иосиф Бродский,
юноша-муж слова и поэтической речи, в которой нагромождение слов есть
нагромождение мыслей, а не только смыслов. Поэтическая речь Бродского вернула
русскому языку понятийность каждого слова.
Чтение Бродским
стихов Бродского очень напоминает синагогальное пение, хотя я так ни разу в
своей жизни и не был в синагоге. По отношению к русскому языку это –
жертвопроношение: слова русские, а интонации, произношение, строй мыслей и
мелодия – еврейские. И получается, что – мимо носа и мимо русской культуры.
Нечто совершенно, издевательски даже инородное русскому. Представьте себе
электронную бегущую строку где-нибудь на самой верхотуре, на здании «Известий»
к примеру, так, что видать всем, а достать – никому. И по этой бегущей волне
течет надпись «Электричества не бывает». Всем же понятно, что оно есть и
бывает, что, вот и сами светящиеся буквы свидетельствуют об этом, а надпись
нахально опровергает это и поделать с этим ничего нельзя.
Так и поэзия
Бродского относительно используемого им языка. Он ясно и по- русски пишет, что
никакого русского языка для него не существует. То, что Бродский щеголяет
такими полузабытыми, низкочастотными,
чуть не церковно-славянскими «бо», «зане», что он сам себя порой
называет славянином, мало, что значит: это все псевдоморфозы – в нем нет ничего
русского, включая русский язык, однако – снимем шляпы преклонения – владеет он
этим нерусским русским языком мастерски и виртуозно. И в этом парадоксе – сила
таланта и обаяния Бродского, чисто-еврейского и псевдо-русского поэта,
заявившего на суде на вопрос «Почему Вы считаете себя поэтом?» с полной
искренностью: «Не знаю, наверно это от Бога». Это подлинно от Бога, но от
какого?
Кто такие
Бродские? Ведь их так много. Даже на вскидку сразу вспоминаются: сахарный
король России Бродский, придворный живописец, автор «Ленин в Кремле» и других
шедевралок, художник, именем которого названа улица, ведущая к Русскому музею а
Питере, Исаак Бродский, поэт Иосиф Бродский, Бродские помельче и понеказистей,
но всюду – Бродские. Их не меньше Кобринских, Могилевских и прочих из городов и
местечек черты оседлости. Они жили на этой земле несколько сотен лет – 5-6
столетий. Местечки эти обладали свойством выгорать дотла. Уцелевшие
пострадавшие собирали спасенные от огня
бебехи и откочевывали в другие места, приобретая фамилию по названию сгоревшего
местечка либо более универсальную – Горелики.
Наверно, в тех Бродах, откуда пошли-поехали
Бродские, то ли земля хорошо унавожена, то ли сверху ниспадают особо благостные
осадки, во всяком случае талантливых и выдающихся Бродских – в предостаточном
количестве. Я знал и продолжаю знать порядочно разных Бродских – все они на
удивление небесталанны.
По-видимому, бродские евреи – одни из самых
породистых.
«Не мечи бисер перед свиньями» -- любимая фраза
тех, кому метать нечего. Я уверен, что Бродскому множество раз рекомендовали не
писать по-русски русским, отнесшимся к нему по-свински. Но, уважаемые
советчики, пустопорожние на бисер, вы хоть понимаете, что своим призывом вы
требовали поэту заткнуться и стать ровней вам?
В антимире ксенофобии и вражды по любому иному
поводу битком набито антисемитами, антикоммунистами, антисоветчиками,
антихристами, антибиотиками и прочими антителами, но даже слова такого не существует – антирусский. То есть, не
сложилась такая историческая общность людей, которая потребовала бы себе из-за
русских прописки в антимире. Может, это и невозможно вовсе – все-таки очень
трудно быть столь ненавидящим прилагательное.
К чему же прилагается оно? – а ко всему. Русский
еврей, русский немец, русский интеллигент, русский мужик… теперь вот русский
нобелянт еврей Бродский из Нью-Йорка, что на полпути между Питером и Венецией. Кстати,
Бродский – тоже, между прочим, прилагательное…