Весь 18 век Москва неуклонно, порой стремительно
теряла население. Знать, чиновный и военный люд, а за ними купечество,
крепостная прислуга потянулись в новую столицу. Это однако не портило матушку:
она обрастала дворцами и усадьбами вельмож, как лояльных новым порядкам, так и
оппозиционных. Были среди них и те, кого сегодня можно было бы назвать новыми
русскими. В их числе – сын любимца Петра, Акинфия Демидова, Прокофий Акинфиевич,
не в пример своему папеньке, -- изнеженный, холеный барин, если верить
известному портрету Дмитрия Левицкого, баловень и затейник, какими Москва
всегда гордилась и славилась.
Прокофий Демидов заложил меж Калужской дорогой и
Москвой рекой богатейшую и причудливую усадьбу Нескушное (в грамматике
екатерининских времен), не уступающее ни Кускову, ни Останкину, ни
Архангельскому, ни другим подмосковным версалям. Павильоны, беседки,
променады... Место становится аристократическим и недоступным черни: «худо
одетые и в лаптях пропущаемы не будут» (И.Е. Забелин, Опыты изучения русских
древностей и истории, ч. 1, М., 1873, стр. 467)
Знаменито Нескучное было своим ботаническим садом,
заложенным в 1756 году. В 1781 году академик Паллас составил каталог этого
сада, насчитывавшего около 2200 видов растений, однако уже через пять лет число
видов растений удвоилось.
К тем же временам относится и строительство
Нескучного дворца, где ныне располагается Президиум Академии наук.
Вскоре Демидов продает огромное Нескучное частями
графу Орлову, князю Голицыну и князю Трубецкому.
После войны 1812 года и пожара Москва быстро
отстраивается по великолепному плану Бовэ. Нескучному пришлось маленько
потесниться: ближе к Крымскому валу Николай 1 строит два гигантских больничных
комплекса: Первую и Вторую Градские больницы. Тем не менее, Нескушное
продолжает быть самым популярным местом отдыха и развлечений богатой Москвы.
И даже когда при первых годах советской власти
многие сады, парки и рощи Москвы пошли на дрова, в Нескушном многое уцелело,
хотя, конечно, ботаническое великолепие было утеряно навсегда.
В 1934 году милое и отрадное москвичам Нескушное
превращается в ЦПКиО имени М. Горького: строится огромная входная арка, перед
которой Иван Шадр поставил свою ставшую знаменитой и самой растиражированной
скульптурой советской эпохи «Девушку с веслом».
ЦПКиО становится образцово-показательным
аттракционом советского образа жизни, самым карнавальным символом счастья
по-советски. Тиры, качели-карусели, Чертово колесо, силомеры, лодочная станция,
причал для прогулочных катеров, цветники, клумбы, избы-читальни, шахматный
клуб, бильярдная, бесконечные соки-воды, пиво-воды, мороженое, газировка, кафе
и рестораны, туалеты-бомбоубежища, беседки и лавочки для влюбленных в Валентину
Серову и просто влюбленных, Зеленый театр, эстрады, летний кинотеатр, корты,
спортплощадки – напихали сюда всего. Самый же большой аттракцион – метро,
соединявшее ЦПКиО с другим злачным местом, парком в Сокольниках. Как и вход в
эти парки, посещение метро было бесплатным, но по профсоюзным пригласительным
билетам, исключительно для трудящихся. Тут духарился и оттягивался Дядя Степа и другие идолы соцреализма.
Я впервые попал в этот соврай в самом конце 40-х. Помню,
как ревел и сопротивлялся, не желая погружаться в скуку культуры, к которой
испытывал недетскую брезгливость. Однако меня уговорили и притащили – вся семья
хотела побывать в этом чуде.
Много раз я потом проезжал мимо этого места без
всякого интереса и желания: ну, ЦПКиО, ну, не ЦК, слава Богу, вот если б без
этого К, глядишь, бы и зашел, а так – не-а.
Краем сознания я знал, что зимой здесь знаменитый
каток, где можно познакомиться с самыми клевыми московскими мочалками, но на
коньках я всегда стоял нетвердо. Да и с этими мочалками чувствовал себя
неустойчиво, морально и физически – типичный комплекс гадкого утенка.
А еще парк, особенно после фестиваля молодежи и
студентов, был местом встречи педиков, наряду со сквером перед Большим театром.
Чтоб отличать друг друга от остальных, они носили в нагрудном кармане рубашек и
пиджаков расписные деревянные ложки – я чуть не до самой старости стеснялся
пользоваться этим невинным инструментом, чтобы кто-либо не заподозрил меня в
постыдно-преступной ориентации.
А потом был Университет – и девушка, которая так
целомудренно меня любила и которую я любил еще более целомудренно (мы так ни
разу и не поцеловались), согласилась пойти со мной после бутылки замороженного
шампанского с мороженым в кафе на Арбате в ЦПКиО на танцверанду. По июльской
жаре нас, наверно, сильно развезло, потому что потанцевать нам так и не
удалось: строгая дама что-то такое сказала нам и выдворила во внешнюю знойную
твердь. Мы были обескуражены прерванным интимом и ожиданием того, что я,
наконец, заговорю о нас, а не о природе или музыке. Двухлетний роман оборвался
на позорной струне – и больше мы не виделись ни разу, стесняясь своего
позора.
... А потом был Университет, досрочная сдача
экзаменов и зачетов и ставший привычным маршрут на утреннем такси в «Пльзень»,
знаменитый своим чешским и немецким пивом, горячими шпекачиками и вкрадчивым
голосом официанта: «воблы, леща не желаете?». Конечно, желаем! Еще как желаем! Это
другие страдали и мучились на одну стипендию, а я, например, в трех местах спал
ночным сторожем за 60 рублей в месяц на каждом рабочем месте, работал
лаборантом в Поволжской экспедиции, подрабатывал на военной кафедре чем-то там
с шаро-пилотами, на биофаке и в институте гигиены служил подопытным кроликом,
рисовал неумехам синоптические карты по пятерке за штуку и потому воблу и леща
желал искренне и по взаимному согласию с этой самой воблой.
Приятно сидеть, скинув досрочно очередной экзамен,
в многозначительной полупустоте ангарного зала, слушая гулкие удары шаров по
кеглям в соседнем боулинге, поглядывая на наш родной Пентагон на
противоположной, Фрунзенской набережной, тянуть пиво, обсасывать воблины ребра,
ни о чем не мечтать и ни о чем не думать – быть воплощенным идеалом советского
человека, курить «Шипку» и обсуждать шансы «Динамо» в этом сезоне.
А потом кончился и Университет.
Мы ходили в ЦПКиО частенько, так как работа, вот
она, рядом, на Старомонетном. «Пльзень» уже закрылся навечно, как Неизвестный
Солдат, пошли рыгаловки, тошниловки, гадюшники и стоячки из пивных автоматов по
двадцать копеек за более чем неполную кружку, и эти омерзительные очереди – не
будь их, отоварились бы парой пива и по домам, а когда отстоишь битый час по
жаре или под дождем, поневоле возьмешь на грудь десяток кружек, а там
пошло-поехало по кружалам и вертепам. И все, как и везде, -- омерзительно
загажено шелухой, объедками и мочевыми струями по кустам.
Конечно, бывали и ресторан «Кавказский» и кафе
«Времена года», но все это быстро скатывалось вниз пьяной и неразборчивой
массовкой, шашлыки становились все хуже и хуже, пока совсем не исчезли: в кабак
приходилось нести все свое, и выпивку и закуску, и сидеть у протухшей воды,
наблюдая, как еще более, чем ты, бухие кампании катаются на лодках, визжа и
матерясь.
Студенты МИСИСа и Горного проникали сюда сквозь
дырки в заборе, отделявшем эти институты от парка, вход в который стал давно
уже платным. Они были здесь почти хозяевами.
Пока ЦПКиО не облюбовали десантники. То, что они
творят здесь на свой праздник ВДВ – ни одному гарлему в Нью-Йорке или Лос
Анджелесе не снилось, но бузят ребята здесь практически круглый год.
В 70-м я участвовал в переписи населения. Мой
инструкторский участок включал Дом на набережной, весь Бабий городок, левую
сторону Ленинского проспекта до здания Госстандартов и правую сторону – до
Нескучного дворца и почти весь ЦПКиО. Вот когда я узнал и увидел задворки и
притоны в закутях Первой и Второй Градских, что примыкают и сливаются с ЦПКиО. Здесь
были и настоящие малины-притоны, куда никакая милиция не совалась годами, и
коммуналки-клоповники и самые настоящие трущобы. Впрочем, настоящие-то трущобы
были не здесь, а в Бабьем городке, ныне вычищенном и взломанном полностью.
Ох, нескучно здесь было, но страшненько!
Застроен был Ленинский перед самой войной унылыми
и скучными, как вся сталинская эпоха, домами для разной наркоматовской элиты и
припартийной шушеры.
На Ленинском, что тянется вдоль парка, было у нас
несколько излюбленных точек: «Молдавские вина», где на 23 копейки из бочки
наливали простое столовое сухое – и это было пристойно. Было кафе «Паланга» --
чопорно прибалтийское место с претензией на изыск и интеллигентность, рыбный
магазин, магазин «Спартак», «Диета», Пятая Градская, Президиум АН – притон
блатных и приблатненных от науки. Завершалось все это двумя полукруглыми
зданиями, которые строил зэк Солженицын с сотоварищи.
И так бы осталось это московское пятно для меня
самым затрапезным и обыкновенным ЦПКиО им. Горького, если бы не романтическая
смоленская девушка из Керосинки.
Мы познакомились случайно, в «Ивушке» на
Калининском. Такие знакомства умирают быстро.
А она стала таскать меня на вечера в свою Керосинку,
в Консерваторию, я как-то воспрял при ней к давно и прочно заброшенному
прекрасному. Однажды я провожал ее в Смоленск, домой. Была отвратительнейшая
погода, почему-то всегда присущая Белорусскому вокзалу. «Поедем со мной» --
сказала она. И мы простояли в тамбуре до самого Смоленска и в этом стоянии было
так много разговоров и чего-то сверхестественно возвышенного и романтического. «Дальше
не надо» -- сказала она в Смоленске, «меня в городе все знают».
Измученный, я вернулся в Москву первым же
встречным поездом (трешка любого достоинства любой проводнице любого класса
вагона – и хоть до Владивостока стой в тамбуре) и поклялся, что больше не буду
таким дураком и больше никогда не встречусь с ней.
Но она вернулась и нашла меня. Стояло вкрадчивое
бабье лето. Мы оказались в парке, пройдя мимо спортивного магазина «Спартак»,
теннисных кортов и столов для настольного тенниса. Мы устроились на солнцепеке,
под резными тенями огромного клена, вооруженные парой бутылок «алб-де масэ» и
сто пятьюдесятью граммами порезанного пошехонского. И мы (наконец-то!)
нацеловались, и это было так по-шальному и счастливо, так терпко и жарко, и вот
тогда я впервые понял и вспомнил, что ведь это – Нескушный сад.
Когда-нибудь метро «Ленинский проспект»
переименуют, да и сам парк превратится опять в Нескушный сад и, может быть, это
злачное место вновь обретет свою любовную, восторженно юношескую суть.
Сквозь фотовспышки
Уходящего к закату
Такого юного и опьяняющего года
Под глубочайшими
И ждущими явления луны
И звезд лучистых,
Как глаза твои,
Забитыми богами небесами
Я, неуклюжий, робкий,
Опьяненный,
Счастливый до безумия,
И ты – чего ты ждешь?
Каких миров посланка?
Пусть этот водопадный месяц,
Пусть наш сентябрь
Нас не покинет, листья –
Салют любви и нежности салют.
Мы не умрем, мы навсегда
Останемся на этом месте,
Как монумент любви,
Как лучшее, что было
И что будет, и что когда-нибудь
Толпа и гении ее поймут
И назовут тобой,
Нескушный сад, Нескушный сад.