ТРИ КРУГА ПО ЛЕНИНГРАДСКОМУ ПРОСПЕКТУ

В русских городах главная улица обычно ориентирована на наиболее важный или самый крупный город в округе. Это справедливо для большинства городов, но совершенно не подходит для Москвы.

Изначально она ориентировалась на Суздаль-Владимир, и потому главной дорогой-улицей была полузабытая и полузаброшенная ныне Стромынка (Щелковское шоссе), потом Москва стала ориентироваться на Золотую Орду – и центральной стала Ордынка, дорога на юг. Когда появился Петербург, главной стала Тверская. Так продолжалось, пока постсталинские советские лидеры не переориентировались на Запад – главной дорогой стал Ленинский проспект с его выходом на Внуковский аэропорт. Начиная с Брежнева, главным ориентиром Москвы стал генсек или, как теперь принято говорить, президент. Так малоприметное Рублевское шоссе стало главной улицей Москвы.

Официально же Тверская продолжает быть главной улицей города, потому что в общественном сознании еще удерживается имперская идея и связанная с ней память об имперской столице страны.

Продолжением Тверской от Маяковки до Белорусской является улица Горького, памятником которому эта улица и заканчивается. Раньше это место называлось Тверской Заставой, украшенной Триумфальной аркой в честь победы над Наполеоном. Триумфальную арку снесли по соображениям улучшения работы уличного транспорта, а также из презрения к слову «Отечество» (оно, равно как и «патриотизм», считалось буржуазным пережитком вплоть до лета 1941 года). Лишь к 150-летию победы над Наполеоном вспомнили об этой арке и восстановили ее, но уже в конце Кутузовского проспекта. Мало кто знает, что сильно уменьшенная копия Триумфальной арки была установлена в Измайловской военной богадельне Александровского ордена. Эту арочку застали многие измайловцы, в том числе и я.

Далее идет Ленинградский проспект, упирающийся в развилку Ленинградского и Волоколамского шоссе. И хотя Питеру вернули прежнее название, Москва пока игнорирует эти поновления и реставрации.

Ленинградский проспект – моя любимая московская улица. Сюда я приезжал с другом, любимой девушкой, в тоске или в поисках вдохновения. Я безумно любил темные ночные аллеи этой фешенебельной улицы, безлюдье и резные блики бабьего лета, такого всегда пьяного и влюбленного.

Бульвар, разделяющий встречные полосы движения, возник накануне войны, стало быть аккурат в то же время, когда исчезли, по дурости Хрущева, деревья на Садовом кольце. Строго по Ломоносову: где чего убудится, там того и прибавится.

Теперь, сквозь завесу тысяч километров и десятки лет, я уже не могу дословно восстановить все, что было там, лишь самое запоминающееся. Я буду идти от станции метро к станции метро, сначала по правой стороне, потом по левой, возвращаясь, таким образом, или перескакивая – так работает наша изнеженная бездельем память, удерживающая в своем галопе совсем немногое. Всего нам предстоит сделать три кольца или петли, если угодно.

Белорусский вокзал – Беговая улица

Основной вид наземного транспорта по Ленинградке – троллейбус. Первые московские троллейбусы были пущены именно здесь осенью 1933 года от Тверской Заставы до Окружной.

Однако первая остановка 1-го, 12-го и 20-го маршрутов довольно далеко от того места, с которого стартует этот рассказ, и есть, что посмотреть до того.

Если пройти вглубь вдоль железной дороги в сторону Бутырки, то слева будет здание «Гипрогора» – мрачной цитадели советского проектирования. Здесь на бездушную бумагу выводились города и поселки ГУЛАГа, которые потом становились расконвоированными соцгородками и монструозными спальными цехами огромных советских заводов и шарашек. Еще будучи студентом я по наивности пытался получить здесь какую-то информацию: хрена! абсолютно засекреченное производство советского образа жизни.

«Гипрогор» стоит в тылах Первого часового. А на Первом часовом мы частенько читали лекции о международном положении: была такая форма идеологического шефства: работяги (в основном, женского пола) чего-то жуют на своих рабочих местах, а мы, доценты с кандитами (исключительно мужского пола) парим и полощим им мозги, нет, чтобы потанцевать там или еще как развлечь дам.

Заметным явлением правой стороны на этом участке является также улица «Правды», где были сосредоточены партийно-комсомольские организаторы масс. Там же располагались теннисные корты «Крылья Советов», некогда – негласная биржа теннисных талантов.

Самым же выдающимся явлением на этой стороне безусловно был ресторан «Советский», бывший «Яр», воспетый всеми, кому не лень – от Пушкина до Лескова и Гиляровского. Нашпигованный до отказа кагэбэшниками, ресторан (а равно и гостиница «Советская») была злачным вертепом по раскрутке иностранцев. Правда, здесь регулярно бывали спектакли цыганского театра «Ромэн» и театра кукол Образцова. Зал, разумеется, в основном, заполняли иностранцы. В старые добрые сталинские времена здесь была штаб-квартира Васи Сталина, запойного героя Советского Союза и мецената блистательной хоккейной команды ВВС. Вася Сталин был откровенным тираном и буяном, всесильным с людьми и бессильным с водкой. Особенно груб и беспощаден он был с женщинами. Разбился во время полета под Казанью.

Площадью Марины Расковой и Беговой улицей кончался этот блок Ленинградки, можно перейти на другую сторону, где располагалась знаменитая шашлычная «Антисоветская». Наверно, у нее было и официальное название, но им никто не пользовался. Сидишь у окна, смотришь на ресторан «Советский» на противоположной стороне проспекта и так уютно и легко чувствуешь себя антисоветским человеком. Здесь, между прочим, дольше всего держался коньяк: вот, уж, он во всех магазинах кончился, и в заказах исчез, а тут еще какими-то хитрыми путями советского подпольного и полуподпольного снабжения еще держится и подается. И еще в «Антисоветской», как в немногих других («Риони» на Арбате, шашлычная на Новокузнецкой) к шашлыку подавался гранатовый соус. О вкусах не спорят, но убивают тех, кому все равно, какой соус подается к шашлыку: примитивный кетчуп, гранатовый, алычовый или ткемалевый.

В тылах «Антисоветской» – ипподром. Единственное место легального азарта в советской Москве: в билльярдной игра на деньги считалась незаконной, также незаконны были шашки-шахматы на бульварах и в некоторых пивных (но никому в голову не приходило, слава Богу, преследовать этот копеечный бизнес), а о карточной бирже у завода «Красный Богатырь» в Богородском знали только профессионалы или, в крайнем случае, любители высшего разряда вроде нас.

Если подумать, то обороты тотализатора на московском ипподроме были, мягко говоря, мизерными: лапа государства была не только тяжела, но и сгребала основную массу ставок. Даже то, что можно назвать игрой по-крупному, сейчас смотрится как риск нищих детишек. И за эти крохи шла отчаянная, вплоть до смертоубийств, игра и возня. Конюхи, жокеи, букмейкеры, кассиры, знатоки-лошадники и очарованные всем этим лохи – все дружно делили между собой гроши и копейки.

С минимального выигрыша пили пиво, точнее, дорогущий портер, прямо здесь же, под трибунами, с нуля и горя – в шашлычную у Белорусского вокзала (туда можно было брать водку с собой), с небольшого – в «Антисоветскую», со среднего – в рыбный ресторан «Океан» (бывший кошерный) на Белорусской же, а забурившись – в ресторан «Бега», где выигрыш надо было непременно просвистать и промотать, чтоб не потерять свой фарт а, заодно, чтоб не быть убитым. В шашлычных я бывал регулярно, в «Океане» – изредка, а вот в «Бегах» ни разу – Бог миловал от крупных кушей.

За «Антисоветской» идет кондитерская фабрика «Большевик» -- здесь лекции читать было гораздо интересней. Публика деликатно гоняет несладкий час с селедовкой, а мы после лекции или в перерыве между ними наваливаемся на сладкие чаи с самыми изысканными сладостями. Кондитеры – народ болезненный, держится исключительно на ликерах и коньяках. В торты, оказывается, полагается вливать немерянное количество дорогого алкоголя. Разумеется, его туда не доливают, только если для себя делают торт или для начальства. В отличие от Часового завода, где практически все лекции были шефскими, на «Большевике» оплачивали каждую третью, а лишний червонец никогда не был лишним. Это был тот редкий случай, когда мы говорили о старом большевике без всякого злобного мата.

Кончался-начинался Ленинградский на этой стороне с красивого дома сталинской постройки, на первом этаже которого размещались предварительные кассы Белорусского направления, тихие по сравнению с шальными и бешеными кассами Курского, Киевского и Трех вокзалов. А еще здесь располагались кассы речного пароходства на маршруты Москва-Астрахань, Москва-Ростов, Москва-Пермь и другие фантастические путешествия, доступные избранным и приблатненным.

Стадион «Динамо» – метро «Аэропорт»

Мы стоим на углу Беговой и Ленинградского, на правой, если не смотреть в центр города, стороне. Это – знаменитый Петровский парк, одно из излюбленных дачных мест москвичей 19-го века.

В Х1Х веке в Москве произошли две революции. Первая – вторжение и оккупация города кавказскими шашлыками. Ни одно блюдо не имеет такой прочной репутации, как кавказский шашлык, и нет такого человека в нашей стране, который бы не зажмурился и не причмокнул бы губами при звуке «шашлык». Шашлык пришел как военный трофей, символизируя окончательную (как тогда казалось) победу над чеченцами и другими немирными народами.

Вторая – дачная, произошедшая в связи с развитием капитализма в России в конце века. Если до этой революции летними резиденциями, собственными или арендуемыми, пользовались только богатые, а реденький средний класс просто жил на чистой половине крестьянских изб в Малаховке, Перловке и других деревнях, то, начиная с этого времени, дачная лихорадка охватила весь средний класс: чиновников, купцов, зажиточных мещан, офицерство, творческую и духовную интеллигенцию. Пришло это, повидимому, из Питера и охватило пожаром жадную до отдыха и развлечений Москву. Самыми популярными дачными местами Москвы стали Сокольники-Богородское (776 дач), Останкино (298 дач), Петровское-Разумовское (ныне – Тимирязевский парк, 298 дач) и Петровский парк (480 дач). Позже дачные поселки стали возникать вдоль железных дорог, но наиболее привлекательными долгое время оставались эти. Земли здесь стали быстро дорожать, а крестьяне – богатеть, продавая дачникам свежие фрукты, овощи, битую птицу, грибы, ягоды, рыбу, прислуживая и обслуживая прихоти и похоти кайфующего московства.

Хотя Петровский парк и принадлежал официально дворцовому ведомству, фактически его хозяевами были москвичи.

Здесь, в частности, состоялась премьера «Горькой судьбины» Писемского. Трагедия четыре года пролежала под сукном цензуры и только благодаря усилиям автора и А.Н. Островского «Кружок любителей драматического искусства» поставил ее в вокзале парка в 1863 году. Зал был забит до отказа. Все 400 мест были заняты и еще столько же любителей острых театральных ощущений были вынуждены возвращаться по домам восвояси.

Петровский парк был одним из излюбленных мест дуэлей. Утром 26 февраля 1864 года здесь, например, стрелялись редактор «Московских ведомостей» Катков и брат Натальи Гончаровой Сергей, бывший тогда депутатом Московской Думы. Секундантом Сергея был его племянник, сын Пушкина. Катков, по причине занятости, на дуэль не явился, прислав вместо себя замену. Как и полагается в подобных случаях, «дуэль окончилась благополучно» и дуэлянты, скорей всего, завалились после нее в «Яр».

Новый, здоровый и массовый, образ жизни превратил Петровский парк в спортивный комплекс: здесь в 1928 году построили стадион «Динамо», вокруг которого постепенно возникло несколько других спортивных полей, кортов и блоков. Сюда, еще до всякого метро, трамваями и троллейбусами, стекалось парусиновое море болельщиков, 80 тысяч болельщиков!, которые быстро разделились на три группы: на тех, кто болел за «Динамо», кто болел за «Спартак» и кто болел за все прочее («ЦСКА», «Локомотив», «Торпедо», «ВВС», «Крылья Советов» и пр.). В 1954 году отец привел меня на этот стадион (до этого я смотрел ленинградский «Зенит» на крупнейшем тогда в СССР 100-тысячном Кировском стадионе в Питере и гарнизонный футбол в Тамбове). Играли «Динамо» (Москва) – «Васко-да-Гама» (Бразилия). «Динамо» победило 2:0 и это решило все.

В 1956 году я сам выступал на этом стадионе, а прежде – на открытии 100-тысячного стадиона в Лужниках. Нас целый месяц дрессировали в Вешняках на спортивной базе ЦК ВЛКСМ, а потом мы демонстрировали на зеленом неестественном поле синхронное исполнение примитивнейших гимнастических движений.

Я довольно часто бывал на «Динамо» и в Лужниках на футболе, хотя страшно не любил давку, устраиваемую конной милицией после каждого матча. Хорошо, знаете ли, сидеть на трибуне под проливным дождем, лакать какую-нибудь нестерпимую гадость, разбавляя ее, то есть выставив на пол-минутки стакан под грозы, молнии и струи дождя, хорошо, крепко набравшись, добраться потом до дому: брюки от воды аж стоят, ты рушишься в душ и теплую постель, а жена вынуждена молчать: я страдал, я болел за любимую команду, и мы проиграли (или выиграли) и этот факт оправдывает мое невменяемое состояние.

Под трибунами «Динамо» было много интересного и малодоступного несмышленому люду: рестораны, кафе, парикмахерские, тренировочные залы, баня. Самыми частыми посетителями этой бани была Катя Фурцева, легендарный министр культуры, и ее бессменная подруга Люда Зыкина.

Непосредственно за «Динамо» в старинном Петровском дворце, здании удивительной архитектуры ажурного кирпича, располагается Военно-Воздушная академия, ставшая для меня образцом морального разложения советской армии. Дело в том, что в тылах стадиона и академии находился пивной павильон «Голубой Дунай», где, как и всюду, шла охота за кружками. Офицеры-слушатели академии униженно клянчили и стояли в ожидании, когда рядовой состав допьет свое пойло и милостиво уступит свою кружку старшему по званию, а может и покуражиться: «Я решил еще принять».

Дальше, по обе стороны Ленинградки, находятся корпуса двух площадок ММЗ «Стрела», он же КБ Ильюшина, один из наших маленьких не то Боинг, не то Локхид корпорэйшн.

Красивый ряд домов, идущих до самого метро «Аэропорт», по большей части принадлежит этому КБ. Из общественных мест здесь примечательны магазин для молодоженов «Весна», где по загсовым талонам можно было купить текстильный дефицит, а без них – недефицитный, при этом то, что вчера было дефицитно, становится доступным сегодня, но зато, то, на что и глаз ранее не лежал, теперь – остро дефицитно. Рядом – кафе «Помидор» (так я и не понял, откуда взялось это народное название, ставшее потом вполне официальным), место манерное и привлекательное, особенно для состоятельной молодежи.

Вся внутренняя подноготная этого фасада в 60-е была застроена блатными кооперативами, сделавшими район фешенебельным.

По Усиевича, параллельной Ленинградскому, шли сплошные кооперативы писателей, киношников, циркачей, Большого, художников и прочей мелкой творческой элиты. В народе эти кварталы назывались еврейским гетто, но это – по злобе: евреи жили и в других, не столь полушикарных домах.

Среди этих домов диким и нелепым пятном смотрелся огромный и темный деревянный дом с садом и за высоким забором: по слухам, здесь жил личный брат Стаханова. Усадьба мрачно смотрела на разгул окружающей многотиражной роскоши.

Дойдя по прохладной аллее до северного входа метро «Аэропорт», мы сворачиваем на противоположную от метро сторону, чтобы вернуться к Беговой. Впрочем, теперь Ленинградку пересекает подземный переход и я не знаю, можно ли сделать этот маневр ныне.

Напротив памятника Тельману с зажатым в кулаке рот-фронтом находится улица Викторенко, примечательная тем, что здесь размещается конный полк московской милиции, кентавры с головами лошадей и телами ментов.

От Викторенко начинается самый крупный авиазавод Москвы – «Знамя труда».

А за ним – спортивный комплекс ЦСКА. Надо сказать, что Ленинградский проспект оказался почему-то очень спортивным. Все началось с «Динамо» и сталинской физкультуромании, очень похожей на гитлеровскую спортоманию. Оба диктатора очень хотели иметь рекордно здоровый народ. Гитлеру даже удалось провести накануне Второй мировой войны Олимпиаду в Берлине, а вот Сталину не повезло – его и из Лиги Наций выгнали за агрессивное поведение, и олимпиаду сорвали, а ведь он под нее стадион в Измайлове отгрохал, метро трехпутное туда провел, спортсменов разных специальностей наготовил.

К сталинским временам относится и стадион СЮП (стадион юных пионеров). К закату советской власти СЮП превратился в овощегноилище, совершенно неуместное в таком месте (угол Беговой и Ленинградского проспекта), но прикрывающее собой КБ и завод Сухого, где разрабатывали искусственное сердце, а из остатков разбитых сердец – гордость отечественных ВВС, истребители-бомбардировщики СУ.

В ЦСКА я бывал очень часто, но не как болельщик, а как судья по стрельбе из лука. Что не мешало изредка смотреть тренировки и игры баскетболистов, волейболистов, плавать в бассейне после тяжелейшего перелома. Больно было видеть, как этот прекрасный комплекс быстро превращался в мелкооптовую ярмарку, что произошло со многими другими стадионами советской эпохи: с Лужниками, «Локомотивом» и варшавским стадионом.

В ЦСКА я не значил абсолютно ничего, не вхож был ни в один кабинет и не имел решительно никаких серьезных знакомств. Тем не менее – и это иллюстрация странностей организации влияния и власти в годы советской власти – мне удалось пристроить в спортроту своего коллегу по Московскому Методологическому Кружку Юру Громыко и сделать его консультантом-психологом сборной ЦСКА по стрельбе из лука, а равно несколько раз спасать его от реальной армии, поскольку понятия дисциплина и порядок с Юрой никак не соприкасались.

Самым значительным, местообразующим событием этой части Ленинградского проспекта, безусловно, является городской аэровокзал с двумя полунебоскребами: зданием министерства гражданской авиации и гостиницей. Рядом же – сравнительно небольшое здание транспортной прокуратуры, куда меня таскали на допросы в качестве свидетеля по совершенно ничтожному делу о частных заказах на машинописные работы.

Аэровокзал довольно часто менял свои функции. Было время, когда только здесь можно было пройти регистрацию, с тем, чтобы улететь с любого из четырех московских аэропортов. Потом стала допускаться альтернативная регистрация прямо в аэропорту. Недолгое время здесь существовало воздушное такси: за три рубля можно было улететь во Внуково или Шереметьево. Здесь же существовали (и существуют) авиакассы, в том числе предварительные. У нас, постоянно куда-то летающих, был здесь глубоко эшелонированный блат, вплоть до того, что мы становились любовниками кассирш, лишь бы не иметь проблем с очередями и «все билеты проданы» -- для нас снималась министерская бронь, а, при нужде, даже кагэбэшная, которая поступала в открытую продажу за два часа до отлета самолета.

Знаменит был аэровокзал своим рестораном, единственной злачной точкой огромного города после полуночи. Пару раз я сталкивался здесь за полночь с шумной командой вахтанговцев во главе с весело и искренне пьяным Юрием Яковлевым.

В местном ресторане очень популярна была «Шайба», разновидность шведского стола: садишься на насест вокруг вращающегося круглого стола, на котором расставлены самые разные закуски, набираешь необходимое, заказываешь выпивку и – поехали, сколько денег хватит!

Я помню те старинные теперь времена, когда за аэровокзалом, которого еще не было, было летное поле, там взлетали-прилетали какие-то самолеты. Это было знаменитое Ходынское поле, переименованное в Октябрьское.

По случаю коронации Николая П на Ходынском поле были устроены балаганы с халявной выпивкой. Власти, как всегда, чего-то не учли, прошляпили – началась гигантская давка, в которой погибло несколько сот человек (это зверское событие подробно описано Гиляровским, непосредственным участником трагедии). Конечно, по сравнению с давкой, устроенной на похоронах Сталина, Ходынка – детская забава, но царя после нее прозвали Николай Кровавый, ему с первого дня правления стали прочить и пророчить разными бедами и смертями, а выражение «волынка на Ходынке» живо и поныне.

Ходынское поле должно было стать конечной станцией первой линии московского метро. В 1915 году началось его строительство от Александровского сада, через Александровский (Белорусский) вокзал до летного поля Московского общества воздухоплавания. Идея была очень здравой: соединить центр города с самым современным внешним транспортным узлом с помощью самого современного внутригородского транспорта. Как и всякая здравая идея, эта умерла в эмбриональном состоянии, хотя официально причиной аборта считается Первая мировая война.

И последний штрих этой прогулки – огромное и длиннющее жилое здание, два нижних этажа которого было отдано под трансагентство и брачный комплекс «Аист» (зал регистраций, кафе «Аист» и архив местного ЗАГСа): место странное и, можно сказать, глухое, опутанное тайнами, спецобслуживанием и спецзаказами.

Площадь Тельмана – Гидропроект

В общем и целом Ленинградский проспект выдержан в едином сталинском стиле, более или менее ровен по высоте, за исключением мини-копии нью-йоркского центра международной торговли у аэровокзала и здания Гидропроекта в самом конце проспекта.

А мы начинаем путешествие от метро «Аэропорт» до метро «Сокол» и обратно.

Здесь обрывается чудный бульвар с аллеями лип, каштанов и кленов, проспект валится вниз под уклон и путь кажется совсем коротким.

Сразу за Тельманом (его водрузили буквально накануне того года, когда рухнула Берлинская стена) идет МАДИ, Московский авто-дорожный, где я имел сомнительное удовольствие целый год читать курс «экономическая география СССР с основами географии автотранспорта».

Мы идем к «Соколу» и потому за МАДИ нас ждет магазин «Мясо», известный в народе как Протезный. Протезным также называли и Ленинградский рынок, расположенный на берегу небольшого пруда. На другом берегу этого пруда – кинотеатр «Баку», а потому сам пруд назывался Каспийское море (надо сказать, что и сам Лениградский рынок принадлежал бакинской мафии, как Центральный – узбекской, Черемушкинский – грузинской, а Кремль – ленинградской).

Ныне немногие помнят, откуда эта протезность. А дело в том, что на другой стороне Ленинградского находился Протезный завод, изготовлявший свои испанские сапоги для увечных инвалидов войны. Завод долго ругали за низменное качество продукции и очень тяжелое для инвалидов размещение. Кончилось это, как и предполагалось, тем, что завод снесли, а на его месте отгрохали ВПШ (Высшую партшколу) для иностранцев, которую, сразу после краха СССР, Ельцын подарил Горбачеву, а потом быстренько отнял. Не знаю, что там теперь, поди, какая-нибудь налоговая сидит.

В магазине «Мясо», точнее, в его подвалах, я бывал частенько и, будучи никем и ничем, тем не менее, отоваривался дефицитными частями коровьих и свиных туш, болтал с мясниками и наблюдал, как они, оттачивая свое мастерство, разрубали червонцы на четыре геометрически точные части.

Между мясным и рыбным магазином «Маяк» не было ничего интересного: аптека, курсы по повышению квалификации родного Минморфлота, еще нечто невыразительное. Однако за всем этим пряталась дивная кормушка московской научной интеллигенции, ВИНИТИ, выпускавший толстенные и совершенно бездарные реферативные журналы, скорее дезориентирующие, чем информирующие научную публику. Написав туда десяток рефератов и прочитав пару рефератов на свои статьи, я полностью разочаровался в полезности этого издания, наплевав на трешки и червонцы, выплачиваемые «авторам» этим институтом.

В «Маяке», несмотря на удаленность от всех вокзалов, всегда стояли очереди – за всем: и за свежей рыбой, и за мороженой, и за копченой, и за консервами, и за бутербродами. Здесь однажды был поставлен рекорд Гиннеса: мы с приятелем на его машине подъехали к магазину, вышли, не дошли трех шагов до двери, как приятель вспомнил, что не запер машину и оставил на заднем сидении книгу рекордов Гиннеса. Книги уже не было.

Восточный вход в метро «Сокол» прикрывал собой пивбар «Белые ночи», остаточное явление от серии летних столовых, построенных на скорую олимпийскую руку. Потом эту харчевню переделали – не то в ресторан, не то в казино. А совсем рядом с метро некоторое время существовало незатейливое летнее кафе: минералка, каменные бутерброды, бочковой кофе, пара белых столиков с ажурными стульями из гнутой арматуры, зонтик. Все очень мило: взял две бутылки боржома, одну вылил тут же, другую заправил водкой, нагло хлопнул на глазах у изумленной публики, загрыз бутербродом и сиди, запивай боржомом пойманный кайф. Мент подозрительный подойдет, тронет бутылку – а в ней пузырики, ну, и отойдет опешивший: как же так, мужики бухие, а пьют боржом? Частенько нашими собеседниками в «БН» и под белым зонтиком были инженерные мужики с соседнего КБ Яковлева: Ленинградский проспект авиационно перенасыщен, хоть соли их.

Книжный, что следует за метро, при всем своем многолюдстве всегда был удивительно пуст на книги: там невозможно было купить то, что надо, а все какая-то художественная и документальная дрянь множится на полках.

На 30 с гаком этажей вознесся над развилкой Ленинградского и Волоколамского шоссе «Гидропроект» имени Жука, еще один мрачный монстр умершей эпохи людоедского проектирования. Это здесь зародился Беломорканал и многие другие зэкогноилища. Сам Жук был начальником гидроэнерголагерей и прославился лютой жестокостью. Когда при Сталине говорили о том, что у нас самая дешевая электроэнергия, молчали о том, что в смету строительства этих ГЭС не заложен фонд зарплаты. Наглость и вымогательство нынешних чубайсов держится в основном на воинствующем невежестве относительно истории собственной страны.

Как ни странно, с Гидропроектом у меня было несколько дел в начале 90-х годов: разработка и установление социально-экологического мониторинга в Горном Алтае, исследование устойчивости хозяйственных структур по основным конфессиям Горного Алтая, экспертиза экспертиз по Крапивнинскому гидроузлу, транспортное обоснование строительства и эксплуатации Тогурской приливной электростанции в южной части Охотского моря. Только за первую работу было заплачено – все остальное было принято или остановлено без какой-либо оплаты: экономика должна быть экономной и немилосердной, что с них взять, с коллективов коммунистического труда?

Лучше перейти на другую сторону улицы. Там МАИ и Строгановка, к которым я не имею и не имел никакого отношения, а также проектный институт туристских комплексов: я с удовольствием сотрудничал с ними, работая по Шлиссельбургу. Начинал этот институт со спецзаказов УД ЦК КПСС, а потому был холеным и богатым.

Не доходя до западного входа в метро «Сокол», необходимо пересечь улицу Алабяна, который был одним из самых ярких и яростных главных архитекторов Москвы. В километре от Ленинградки расположен поселок «Сокол», из-за которого и получила название станция метро.

В начале ХХ века в Англии возникла архитектурно-планировочная идея города-сада. Идея оказалась очень заманчивой и заразительной во всем мире, в том числе и в России. Во Владивостоке, например, возник свой город-сад, очень гаденький, между прочим. В Москве интерпретацией города-сада стал план реконструкции Шестакова, к сожалению, не принятый. А еще в Москве нашелся рабочий – фанатик этой идеи. Он и реализовал ее. Поселок Сокол только выглядит как дачный, а на самом деле это была коммуна художников. Сейчас, конечно, художники эти давно рассосались по лагерям и кладбищам.

Генеральский дом, что примыкает к метро «Сокол», примечателен для меня тем, что там я, помню, гонялся по комнатам и коридорам, догоняя потомственную генеральскую дочку, совсем голую. Впрочем, я и сам был гол, как «Сокол», но меня потрясали не столько ее увертливость, сколь необозримость кривых просторов генеральского жилья.

Много позже и с удивлением я узнал, что в этом доме проходили первые семинары Г.П. Щедровицкого. Знай я тогда этот факт, и знай я тогда самого Щедровицкого, непременно одел бы хотя бы трусы или, скажем, галстук.

В глубине за зданием метро стоит красивая церковушка. Когда-то здесь было грузинское подворье. Ничего не поделаешь: армянское подворье гораздо центральнее грузинского, как и история и культура Армении гораздо богаче грузинской.

Следующий за метро дом по Ленинградке знаменит был оперным театром Покровского, одним из лучших московских театров. Ныне театр переехал на Никольскую.

На углу Ленинградского и улицы Марины Расковой некогда была стекляшка «Сокол». Мне она так нравилась, что я приезжал сюда по утрам по дороге из дому (в Измайлове) в Университет (на Ленгорах). Крюк, конечно, порядочный, но стоило делать его из-за 50 грамм коньяка с долькой лимона и чашечкой черного кофе в компании важных полковников штаба МО ПВО. Находился этот штаб в Чапаевском парке, за которым начинались Песчаные. И был там какой-то кинотеатр, не то «Ленинград», не то еще какая холера: ни разу не бывал в нем. Но рядом с ним находилось кафе с народным названием «Керамика». В «Керамике» можно было отовариться в любой час ночи практически любым напитком: коньяком, портвейном, шампанским – и всего за два-три счетчика. Таких мест в Москве 60-80-х, где ночью можно было купить выпивку, было очень немного, но они были. Я знал всего пять-шесть таких мест, очень неожиданных, но таких нужных между размеренными трудовыми буднями.

Между Чапаевским парком и ВПШ был всего один дом – мидовский кооператив, к которому на хромой кобыле не подойдешь и не подъедешь, да мы и не подъезжали, не с нашим это свиным рылом в их калашный ряд.

Я, скромный житель далекой и еще более скромной измайловской окраины, всегда и прекрасно понимал, что никогда мне не жить на этом фешенебельном проспекте, но бывать здесь, любить его и наслаждаться им мне никто не запрещал и запретить не мог.

Здесь светит старое солнце,

А новое мы не зажгли.

Нам светят красивые звезды,

Которым плевать. Мы пришли

В не нам нарисованный мир,

В не нами построенный дом,

Мы – шлаки каких-то идей,

Которые нам не понять.

В той пьесе, которая шла,

У нас ни ролей и ни мест,

Мы, зайцы, проникли сюда

Ронять декорации тень.

Здесь светит старое солнце,

А новое нам не зажечь.