ДВОЙНЯШКИ

Мы с Ниной родились в Смоленске в 1928 году. Отец у нас был кадровый коммунист, хоть и без образования, но поставленный высоко, а у мамы не было и такого образования и она к тому же была верующая. В первом классе учительница спросила, у кого дома висят иконы. Я тоже подняла руку. «Передай маме» -- сказала учительница, «что Бога нет и иконы надо снять». В слезах и горе я вернулась домой и все сказала маме.

-вот теперь у тебя есть цель в жизни – искать Бога. Найдешь – есть Он. Не найдешь – не будет для тебя Бога.

Она очень строгая была. И все наперед знала. Немецкому языку она нас начала учить еще до школы и потом, даже из последних сил и денег репетиторам платила. А еще заставляла нас учить танцы, медицину, шитье, готовку и манеры.

- без этих вещей, - говорила она нам все время, -- пропадете в этой жизни.

Отец был еще более суровый. И молчаливый. Он был финн. За всю жизнь я, может, и десяти слов от него не услышала.

В 1938 году – это мы уже в четвертом классе учились – он как исчез. Только через два года из Сибири, откуда-то из-под Томска, из какого-то Атомграда, пришло от него короткое письмо: «все в порядке». А еще мы узнали, что он написал ходатайство с просьбой разрешить жене приехать к нему, а детей, нас с Ниной, значит, устроить в детский дом.

Так и вышло.

Мама уехала, а мы остались в детдоме, потому что к этому времени уже всю мамину родню расстреляли и пересажали, а у отца никакой родни никогда не было.

Наш детдом не смогли эвакуировать, когда началась война: выделенные машины в последний момент срочно передали для эвакуации областного архива ДОСААФ, по-старому ОСОАВИАХИМа.

Эти три года при немцах я на всю жизнь запомнила.

А в мае 1944 года нас увезли в Германию.

Я попала в лагерь под Берлином, а Нина – в Дрездене. Я к ней два раза ездила.

Наши все на фабрике работали, полевую форму шили, а я на фабрике не работала, а все время была в лагере – переводчицей и санитаркой. Нина устроилась еще лучше – на кухню и, конечно, переводчицей тоже.

Когда стали приближаться советские войска, я написала ей, что еду в Гамбург, куда они, наверно, не дойдут. Она ответила, что будет ждать наших и хочет вернуться в Россию.

Когда Дрезден заняли советские войска, она пошла в воинскую часть которая занималась демонтажом и отправкой в СССР оборудования германской промышленности. И стала там не только переводчиком, но и помогала снимать квартиры и многое другое.

Когда все станки и машины вывезли, она получила рекомендацию от командования и разрешение на возвращение. Она вернулась в Смоленск и два года ее мотали из-за меня органы. Наконец, она сказала:

- если я предательница, то расстреляйте меня или отправьте в лагерь, а если нет – то разрешите искать родителей и работу.

Ей ответили, что, к сожалению, она родилась в апреле, а поэтому в мае сорок четвертого ей уже было шестнадцать, она была совершеннолетней и, стало быть, была не угнана в Германию, а уехала туда добровольно. К тому же сестра – неизвестно где.

Но ей все-таки разрешили ехать в Томск-7, к отцу. Маму нашу как члена семьи контрреволюционера (я так до сих пор не знаю, кто это им был из маминой родни) арестовали в самом начале войны и она не вернулась.

Об этом я узнала много-много лет спустя.

В 1946 году я уехала в Америку, потому что вышла замуж за сержанта американской армии. Джон был очень хороший человек, царствие ему небесное. Мы прожили вместе сорок лет и это были долгие годы счастья. Когда он заболел, врачи сказали, что ему осталось жить три-четыре дня. Какие же они негодяи, американские врачи! Я ухаживала за ним шесть с половиной лет, бросила работу и на лечение ушли все наши сбережения, но он прожил эти шесть с половиной лет и ушел только тогда, когда устал оставаться в этом мире от боли и лекарств.

Однажды, еще до его болезни, мы были в Швейцарии и я обратилась в миссию Красного Креста с просьбой помочь найти сестру. Мне сообщили, что она жива и живет в Томске-7.

Человек из Красного Креста, выдавший нам эту справку, умолял нас не писать ей, не посылать ей денег и не пытаться звонить. «Вы погубите ее!2 – несколько раз повторил он.

Мы все-таки увиделись.

Через сорок четыре года после последней встречи в Дрездене. Я пригласила ее в Америку и она прилетела ко мне.

Отец умер в начале пятидесятых – лейкемия. Нинин муж, которого я не знала и ни разу не видела, умер от рака крови в семьдесят втором. Два года назад Нина получила официальный документ о расстреле мамы. Она была реабилитирована. Я так и не поняла, как можно реабилитировать мертвого почти через полвека.

После смерти Джона у меня почти никаких средств не осталось, но, чтобы оплатить лечение Нины, я пошла работать в сиделки.

Я ухаживала за каким-то миллионером, который был немного моложе меня, но он был совершеннейшей развалиной, с лицом цвета мятой жопы. У него была русская жена, сильно моложе его. Она платила мне наличными раз в две недели – и на этом ее забота о муже заканчивалась.

За два года я подняла Нину. Я было стала водить ее в русскую церковь, но она призналась мне, что ничего не понимает в Боге и не понимает, что говорят священники. Я умоляла ее остаться со мной, но ей зачем-то надо было непременно вернуться в свой атомный ад.

Когда моя работодательница узнала что Нина возвращается в Россию и будет день-два в Москве, она попросила передать своей сестре письмо.

- Тетя Соня, конверт не запечатан, – сказала она, – чтобы на таможне не было проблем. И пусть ваша сестра ни в коем случае не отправляет это письмо по почте, оно непременно пропадет, а пусть передаст его из рук в руки. Адрес и телефон на конверте. Я разрешаю и даже очень рекомендую вам с сестрой прочитать это письмо.

Мы дома прочитали. Это была открытка, сложенная вдвое:

«Дорогая Оля!

Поздравляю тебя и твою семью с праздниками. Желаю крепкого здоровья и счастья в жизни. 20 долларов я положила сюда. Лена»

В открытку была вложена двадцатидолларовая купюра.

Когда Нина сообщила мне, что благополучно добралась до своего Томска-7 и что письмо она в Москве передала лично из рук в руки, я передала это своей работодательнице.

- Мы тоже двойняшки, – сказала Лена.