ПРОКЛЯТОЕ МЕСТО

(для газеты «Вместе»)

У савокатов и ижоры, что жили с незапамятных времен в этих местах, хранилось много легенд и мифов о событии, сильно поменявшем не только декорации местной жизни, но и саму жизнь: огромная часть моря ушла вглубь страны, став озером Нево (ныне Ладога), из которого в море устремилась короткая и прямая, как стрела, река Нева, а другая река, Вуокса, бросилась огромным водопадом из озера Иматры не по привычному руслу на юго-запад, в море, а по новому – на юго-восток, в новое озеро; те, кто оказался на вздыбившемся южном берегу, стали называть себя корелами, а те, что оказались внизу – суоми, что значит «люди болота».

Согласно преданиям, начало реки Невы было символом живой воды, а ее устье – мертвой. И устье то, мглистое и топкое, заповедано было злу и его воплощениям. Люди неохотно посещали низкие унылые, часто затопляемые острова и еще менее охотно селились в этой сумрачной местности.

А потом пришли другие люди, ни на кого непохожие, страшные, бешеные. Они сгоняли сюда своих рабов и те мало помалу, в течение почти ста лет, построили здесь город, нелепый и удивительный.

Дерзновенные, они вырвали из дремучих лесов заповедный и священный Гром-Камень, установили его в самом центре своего страшного города и святотатственно унизили древний жертвенник, поставив на него всадника. И были прокляты Великим Жрецом эти отчаянные люди, и их идол на Гром-Камне, и их город.

И вот уже триста лет тяготеет над городом проклятье.

И мы живем в нем.

И на себе несем и собой испытываем это проклятье.

Нет, не наводнения и стихии, не революции и войны, не бунты и казни, не страшные тюрьмы и казематы – суть этого проклятья. Они – всего лишь преддверие и декорации.

Проклятье лежит на нас самих – оно в неистовой и болезненной, полной бессониц и видений, любви к этому городу, его туманам и призракам, его разнузданным и страшным подворотням, трущобам, закоулкам, вонючим и смрадным каналам и канавам, его убийцам и жертвам убийств, его бежным людям и Акакиям Акакиевичам, Рогожиным и Идиотам, его прекрасным и роковым Настасьям Филлиповным, Сонечкам Мармеладовым и убиенным Кротким.

И жаркий шопот ноябрьского акафиста в Храме Александро-Невской лавры вышибает из нас слезу единения с городом и его обитателями, такими же горемыками, как и мы сами. И та же слеза блестит в гулкой тиши мечети и мглистом свете синагоги.

Нас подхватывают злые сквозняки любви и отчаяния, когда мы вываливаемся в промозглую тьму рабочего утра или еще более промозглого пьяного вечера. За нами, перед нами, вокруг нас теплятся крохотные огоньки безнадежного человечьего счастья – они не дают нам окончательно погибнуть и пасть, они поддерживают наши издерганные и последние силы, и мы несем собственное существование по этому городу как личное и как вселенское отчаянье.

Стынущие небеса, рваные клочья туч, рвущихся о шпили города, кровавые замесы зорь, стоящих всю ночь – вы снитесь нам и в недрах Охты, и на скрижалях Васильевского, и в потаенных углах Пяти Углов, и в грязи Сенной, и далеко-далеко от этих мест: на блистающих холмах Сан-Франциско и в бесшумных кварталах Силиконовой долины.

И мы никогда и нигде не забудем тебя, великий и проклятый Город.