ДЖИН И ТОНИК

Тропическая лихорадка косила солдат британской армии в Индии. Средство борьбы с изнурительной болезнью было найдено, но солдаты неохотно принимали хинин из-за его невыносимой горечи. И тогда военные медики добились у командования права, по которому положенная каждому солдату ежедневная чарка выпивки выдавалась только с хинином. Естественно, что интендантство отпускало солдатам самую дешевую водку – можжевеловую. Чтобы не было мухляжа, водку и хинин врачи сливали в один стакан. Ничего не оставалось солдатам-бедолагам, как пить это горько-вонючее пойло.

Процедура была ежедневной и солдаты так привыкали к этой гадости, что, возвращаясь домой, требовали в лондонских, ливерпульских, кардиффских и прочих кабачках то же самое.

Лондонские снобы, нигде никогда ни в каких индиях не служившие, но желавшие казаться своим чувихам, мочалкам, гирлам и кадрам героями британской колониальной армии, тоже стали пить эту отраву (так дети членов ЦК либо новых русских, а равно внуки членов Политбюро или олигархов нарезали на газете «Правда» белужий бок и пили курвуазье из горла) и, в строгом соответствии со своими социальными функциями, придали пойлу бешеную, чисто снобисткую популярность.

Так возник напиток «джин и тоник».

Классический вариант его – треть джина и две трети тоника в высоком стакане, со льдом и соломинкой.

В наши сурово-пьяные дни джин и тоник стал чуть ли не дамской забавой, уделом изнеженных и неприспособленных пить горькую и из горла.

Конечно, нашему брату эта смесь может показаться практически безалкогольной: помню, первые мои попытки освоить этот коктейль кончались однозначно: через полчаса – джина уже нет, тоника – хоть опять беги за джином, а я – ни в одном глазу. Но теперь-то я умею.

Подойдешь нынче к стойке в глубине пятизвездочного ранним утром, часов чуть ли не в двенадцать: «Джин энд тоник, плиз» – «Вы сейчас будете оплачивать или записать на счет вашего номера?», протянешь безупречно смазливой барменше гостевую карточку президентского апартмента, выйдешь аутсайд, на гольфовую площадку с видом на океан, задумаешься о чем-нибудь нетленном, о судьбе Доу-Джонса, например, а лед-то не тает, сладкая отрада забвения втекает медленно, неспешно, и так по кайфу эта горечь через соломинку и горечь всей моей незадачливой миллионерской судьбы.