С детства запали в нас эти два
непонятных “клятва” и “проклятье”.
“Я – юный пионер, перед лицом своих
товарищей торжественно клянусь…”, страшная клятва Олега Кошевого, а потом – каннибалова клятва, а за ней клятва
Гиппократа, клятва Герцена и Огарева на Воробьевых горах, “о, поклянись, что
веришь в небылицу, что будешь только вымыслу верна” – и так торжественно и
романтично. И так смущает заповедь “не клянись именем Бога”.
И вот теперь, уже давно не на склоне
– на стремительном спуске лет, мы стали понимать значение слова “клятва”.
Клясться – значит проклинать себя. Как
говорят простодушные зеки, “гадом буду”, как говорим мы в сердцах и просто так
“черт меня побери!”, “чтоб мне сдохнуть”, “чтоб мне гореть в аду синем
пламенем!”, “век воли не видать!”.
И есть в этом слове нечто
магическое, языческое, террорное. Ведь происходит это слово от глагола
“клониться”, то есть дотрагиваться рукой до земли и присягать на веру ее темным
подземным силам, заявлять свою причастность им и их хозяйство над собой.
«Он вдруг вспомнил слова Сони: «Поди
на перекресток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и пред ней
согрешил, и скажи всему миру вслух «Я – убийца!». Он весь задрожал, припомнив
это. И до того уже задавила его безвыхожная тоска и тревога всего этого
времени, но особенно последних часов, что он так и ринулся в возможность этого
цельного, нового, полного ощущения. Каким-то припадком оно к нему вдруг
подступило: загорелось в душе одною искрой и вдруг, как огоноь охватило всего. Все
разом в нем размягчилось, и хлынули слезы. Как стоял, так и упал он на землю...
Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную
землю с наслаждением и счастием. Он встал и поклонился в другой раз». (Ф.
Достоевский «Преступление и наказание»).
О, не клянись, такие
испытанья,
надежды эти силам
неподвластным
не отдавай, останься между
нами,
и так тебе поверю – не
клянись.
И самая страшная
клятва закрепляется и утверждается тем, что клянущийся ест землю – символ того,
что он согласен подчиниться земным и подземным силам.
И мы
боимся клясться и отдать себя этим силам. Наверно, из этого древнего страха –
даже в смерти мы ограждаем себя от земли коконом гробницы, а вовсе не из
гигиенических соображений. Мы, вышедшие из праха, боимся раствориться с ним.
В клятве
скрывается наш страх и наша тоска по нашей смертности как несовершенству: мы
ведь не собой клянемся, а кем-то, кто выше нас и дороже нам нас самих.
Клятва –
наше самостоятельное действие словом. Проклятье – то, что делают над нами – нас
обрекают: стать землей и прахом либо – вернуться к мрачным силам земли, нас
отторгают в проклятьи от нашей веры.
И если это
похоже на правду, то кто ж это «встает проклятьем заклейменный»? это что за
чудовищный кадавр и неужели это мы были сами? и признавались себе в этом во
всеуслышанье и хором?
Есть
нежные и светлые клятвы: «Я люблю тебя», «я буду верна тебе до конца» – но даже
в них мне чудится теперь нечто зловещее...