Эти два слова вызывают обычно
благоговейную реакцию и имеют безусловно позитивное значение практически в
любом контексте. И это мешает увидеть и понять их по существу.
Мы, например, никогда не
задумываемся о том, что оба они всегда неправы. Они неправы, поскольку являются
носителями истины и стремятся к истине, их истинность делает их не от мира
сего, несоответствующими правам, правилам и правде жизни, социально-культурной
жизни. Они принадлежат иному, универсумально-духовному миру, где, собственно, и
обретаются идеи и истины.
И сколько б Понтий Пилат ни вопрошал
Иисуса «Что есть истина?», он никогда не получит вразумительного и доступного
ответа, вообще никакого ответа, потому что Вопрошаемый им не понимает, о чем
Его, Истинного, спрашивают. «Когда же Он еще говорил к народу, Матерь и братья
Его стояли вне дома, желая говорить с Ним. И некто сказал Ему: вот, Матерь Твоя
и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою. Он же сказал в ответ
говорившему: кто матерь Моя, и кто братья Мои? И указав рукою Своею на учеников
Своих, сказал: вот матерь Моя и братья Мои; ибо кто будет исполнять волю Отца
Моего Небесного, тот Мне брат и сестра и матерь» (Мтф. 12.46-50).
Нет в этом ничего правильного и
правдивого, и, скорей всего, такой ответ изумил вопрошавшего и изумляет
читающих поныне: ка же так – ведь один из братьев – ученик и апостол Христа, а
Богоматерь для Него уже и не матерь? Здесь явно все не по правде – но ведь
истинно.
И никогда духовное не будет
совпадать с людским и плотским, и никогда истинность не будет повторять собою
правильность и правдивость, она всегда будет из ряда вон и поперек сложившихся
и устойчивых норм и правил, ломая и нарушая их.
И это вовсе не значит, что что-то
здесь неверно, а другое верно, что-то позитивно, а другое – негативно. Просто
они разные, по природе своей разные.
Быть правым и вместе с тем быть
святым или героем – возможно ли такое? Ведь правота-то – это согласие с
большинством или с опытом, с законом большинства и с опытом большинства, святой
же и герой – не среди людей, а между ними и Богом, он уже вне людей и их
доморощенной правды.
Как бы мы ни восхищались героем и
святым, мы всегда помним и знаем – они другие, они не такие, как мы. Нам это не
дано, а сами они даны нам не в подражание, а в назидание.
Разница между святым и героем, по В.
Лефевру, в том, что герой не испытывает никаких сомнений по дороге к истине,
святой же сомневается и в истинности своего пути и в самом себе.
Воспитание героизма и героев как
технология впервые описано Ксенофонтом в «Анабасисе»: банда греческих негодяев
и наймитов армии Креза возвращается кружным путем на родину, преодолевая
трудности пути и самое серьезное сопротивление малоазиатских полисов и посадов.
Их возвращение превращается в анабасис, в подъем духа до героического.
Уникальна социальная технология
героизации целого народа, разработанная в СССР. Эта технология зиждится на трех
идеях: 1) необходимо низвержение человека до состояния и осознания им себя незаметным
винтиком огромной машины, ничтожным и ничего не стоящим; 2) необходима
строжайшая и высочайшая, малодоступная и недостижимая мораль; 3) необходима
бисвитно-кремовая культура, задающая нормы и образцы нечеловеческого
великолепия: фонтан «Дружба народов», матро «Маяковская», здание МГУ на
Ленгорах, фильмы «Кубанские казаки» и «Светлый путь», роман «Кавалер Золотой
Звезды», орден Победы, «Рабочий и Колхозница» и т.п. Многомиллионные армии
героев составляли слабовооруженную Красную гвардию, трудармии, полчища зэков,
полчища пушечного мяса под названием Советская армия. Миллионы героев поднимали
целину и строили ГЭСы и БАМы, голубые города и песочные каналы.
Штамповка героев предполагает, что
некоторые из них станут святыми, то есть теми кто, верша героическое,
сомневается в себе и в том, что делаемое им героично: Павка Корчагин, дед
Щукарь – были бы герои, а святые между
ними всегда найдутся.
Героизм и святость не только
персонифицированы. Они могут относиться к другим единичностям и общностям, например,
к России, о которой я никогда, наверно, не смогу писать и говорить в третьем
лице.
Как долго жила она с зажатым ртом –
и никто не знал, не видел и не понимал ее страданий и мук, и все строили самые
нелепые и глупые представления о ней, и никто не знал о ней ни правды, ни
истины, а сама она, с зажатым ртом, давилась землей и в ночные подушки, боясь
выдать свои мучения и гордо неся себя по миру – первой, неповторимой,
непобедимой. Весь народ ее, если брать не по персоналиям, а общим духом, –
герой Советского Союза, хотя и вынужденный. Это было самым тяжелым и трудным –
быть героем по принуждению и следовать за истинами, сомневаться в истинности
которых – под страхом смерти и еще большего героизма.
А потом героизм рухнул, в одночасие
и безвозвратно оплеванный, ошиканный, освистанный – и вдруг не осталось ничего,
кроме сомнений в самой себе и своем пути. И стала нарождаться новая Россия, в
муках саморождения. И хотя страна наша бабская, как сказал Василий Васильевич
Розанов, сам жуткая баба, но роды-то пока идут сугубо мужские, а вы, наверно,
знаете, как тяжело мужикам и мужчинам даются роды, особенно потому, что
бесплодны изначально и, скорей всего, кончатся ничем, одними потугами.
И мы слышим теперь непрерывный ор
этих родов, вот уж пятнадцать лет. И самые слышимые в этом оре – истошные вопли
и повизгивания своры не имеющих никакого отношения ни к святости, ни к героизму
– кохи, гайдары, чубайсы, аллы борисовны, киркоровы, путины, военные, штатские
и православные генералы и паханы – сила темная, непутевая, наглая,
захлебывающаяся в своем обжорстве и блевотине лжи.
Столько молчавшая, она орет теперь
благим и нецензурным матом во все горло, на весь мир, оплакивая и свое недавнее
величие и свое давнишнее, многодавнее и непреходящее унижение, потерю своих идеалов
и их низкопробную мерзость. И в этом захлебывающемся плаче, в этой
разноголосице на все лады даже в пошлейшем визге сатаноидов и жириноидов мне
слышится одно: подспудный гул и рокот покаяния, таким оно и должно быть,
наверно – совершенно в духе папашки Карамазова. Тут тебе и искренняя боль и и
нахальное глумление над всем святым, ерничание, и паясничание, и петрушечный
балаган, и затаенная и потаенная слеза обиды.
Бесконечны споры и суждения о России
– о святой и затрапезной, зряшной, неумытой, зашиканной, не имеющей будущего,
кипучей, сонной, заблудшей и затерявшейся во зле и грехах. И ведь все они и мы
– немного правы. Ибо – откуда смотреть. Если с точки зрения обывательской и
лицемерной, с точки зрения правды и нормального социо-культурного «здравого
смысла» – то никчемнейшая страна, достойная уничтожения, исчезновения и самого
низкого прозябания на обочине всемирной истории, а если по истинности, по
святости и героизму – то: на Голгофу!