КРИЗИСЫ ГОРОДСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ и РЕГИОНАЛЬНАЯ СИТУАЦИЯ
Городская
ситуация в региональных кризисах достаточно хорошо изучена и описана, начиная с
нашествий варваров, вандалов и гуннов и по наши дни.
Так, известно, что города становились прибежищем, спасительным местом, salva terra для гонимых со своих земель крестьян: в мрачном море
паганизма сохранялись лишь слабые христианские огоньки и души, которые
назывались кретинами (истинными христианами). Даже, если вандалы разрушали города,
города сохраняли главное – своих епископов, катакомбно хранивших городские
реликвии и память, что позволяло отстраивать позже на пепелище и руинах новую
городскую жизнь.
Бедствия и опустошения, приносимые неурожаем, голодом или мором, гнали
окрестное население в города, пополняя его дешевой рабочей силой, люмпенами,
заполняя социальное днище городов нищими, бездомными и уголовниками. Кризисы региональной жизни
порождали резкое падение нравственности: о возвращении к каннибализму вплоть до
16 века («малое оледенение» в Европе, когда 94 из ста лет были холодными и
неурожайными) писал Фернан Бродель. В условиях зарождающейся рыночной экономики
этот каннибализм приобретал коммерческие черты: в Париже в открытую торговали
человечиной.
В конце 19 века, когда кризис аграрной страны совпал с «развитием
капитализма в России», массовым явлением была перевозка младенцев со всех
доступных окраин Подмосковья в Москву, в Воспитательный Дом, где матери и
перекупщики получали по 10 рублей за каждую душу, живую или мертвую (выживала,
согласно статистике лишь каждая седьмая душа).
Искусственный голод, устраивавшийся большевиками (начало 20-х годов в
Поволжье, начало 30-х годов на Украине), также сопровождался массовыми
явлениями каннибализма и мощным притоком несчастных в города, что являлось
эффективным средством пролетаризации и населения и городов.
Даже в конце ХХ века, при «переходе к рыночной экономике» еще имели место
случаи вынужденного каннибализма, когда либо родители пожирали своих детей,
либо дети – своих родителей.
Период советской урбанизации сопровождался почти тотальным региональным
кризисом, когда малые города и особенно деревни хирели и вымирали, культурный
ландшафт опустошался и дичал, а порой просто деградировал: это особенно было
выражено в татарском и башкирском Прикамье (в связи со строительством КАМАЗа и
других индустриальных гигантов), на Средней Оби (нефтяное освоение) и в зоне
БАМ.
Однако опыта региональной ситуации в условиях кризиса городской цивилизации
еще недостаточно и, как следствие, описаний и изучения этих явлений пока также
еще немного.
Настоящая статья – попытка поиска закономерностей и особенностей данного
явления на примере российских и американских городов и городских агломераций.
Прежде всего, следует определить основные типы или причины городских
кризисов.
Исчерпание миссии – достаточно распространенное, типологически заметное явление. В настоящее
время это наблюдается в городской агломерации Силиконовой Долины (Сан-Хосе,
Саратога, Санта Клара, Санни Вэлли и еще десятка два городов и городков, самый
рупный город этой агломерации, Сан Хосе, достиг почти миллионной численности
населения, в остальных городах проживают десятки, редко одна-две сотни тысяч
жителей, всего в Силиконовой Долине в настоящее время проживает более 2
миллионов человек), выполнявшей миссию мирового пионера в высоких компьютерных
технологиях. Глубокий кризис, охвативший хай-тек, начиная с 2000 года, привел к
закрытию сотен крупных и мелких фирм, сотни тысяч рабочих мест оказались
уничтоженными, заметно опустели хайвэи и затих перегретый ажиотажным спросом
рынок недвижимости, многие специалисты, особенно иностранные, стали
разъезжаться (наиболее заметна утечка индийских программистов, безусловно
лучших в мире), увозя с собой не только «мозги», но и связи, заказы, контракты,
инвестиции и перспективы инвестиций; вслед за этим стала сворачиваться и хиреть
сервисная социально-культурная инфраструктура (рестораны, мотели, кинотеатры и
т.п.), кризис Силиконовой долины стал кругами расходиться по региону, но об
этом – несколько позже.
Перепроизводство – самое известное кризисное явление. Перепроизводство может носить как
абсолютный, так и относительный (относительно спроса) характер. Шахтерские
городки Кузбасса и Монтаны, поселения золотой лихорадки в Калифорнии и
серебряной – в Неваде – эти призраки ныне живут в лучшем случае как памятники и
руины некогда шумевшего и бурлившего бума.
Исчерпание функции в условиях научно-технического прогресса и мощной неотектоники размещения
производительных сил, пожалуй, наиболее частотная причина городских кризисов. Так
как большинство советских городов построено функционально, потеря функции или
набора функций для них по сути витальна. Здесь достаточно указать на многие
города ВПК, попавшие под молот конверсии. Сюда же относятся и города строителей
БАМа: прекращение строительной функции означало и замедленную смерть поселения. Классическим примером потери
функции является итальянский город-порт Амальфи, некогда важнейший центр
средиземноморской мировой торговли.
Порой функции и миссия города исчерпываются одновременно. Так случилось,
например, с Пустозерском – он выполнил свою зловещую миссию по уничтожению
лидеров староверия и это было его функцией. После сожжения протопопа Аввакума с
сотоварищи Пустозерск перестал интересовать Москву и сам потерял смысл своего
существования – так и стоит с тех пор это поселение с численностью населения
ноль, трудно доступное и редко посещаемое людьми.
Исчерпание ресурсов городской жизни, особенно, естественных ресурсов, если им не находится
замена, также приводит к возникновению глубоких городских кризисов, стагнации и
даже превращению города в призрак. Таковы, например, многие нефтяные города
Татарии и Башкирии (Бугульма, Альметьевск, Октябрьский, Туймазы и др.), Урай
(нефть) и Игрим (газ) в Тюменской области. Это явление распространено, главным
образом, в странах с экстенсивным хозяйством, ориентированном на проживание и
проедание собственных естественных ресурсов: Россия, Казахстан и т.п.
Поражение в конкуренции -- Карфаген, несмотря на очевидные
преимущества (хозяйственная опора на свое региональное окружение, экспортная
ориентация экономики), проиграл в конкурентной борьбе Риму. Спицион прошел
плугом по городу – ритуал, символизировавший смерть города, и реально Карфаген
умер. Тит Флавий также прошел плугом по Иерусалиму, но этот город выжил и
выстоял, его нельзя считать проигравшим. В свое время потерпели поражение в
конкурентной борьбе (не всегда честной, но это насущественно) с Москвой Тверь и
Новгород, Серпухов и Владимир: ни один из них ныне по своей людности и значению
не может равняться с Москвой.
Не всякая конкуренция непременно заканчивается поражением, хотя, в
соперничестве с Петербургом Москва в течение почти всего 18-го века теряла
людность и значение, превращаясь год от году во все более сонную и затрапезную
провинцию, а на протяжении почти всего 20-го века то же самое происходило с
Ленинградом-Петербургом.
Изменение рамки существования – одна из наиболее трагических напастей города. Порой это изменение –
результат конкурентной борьбы городов. Новгород в рамках Ганзейского союза был
крупнейшей и важнейшей торговой опорой на востоке, не менее значимой, чем
лондонский «Стальной двор», в рамках же Московского царства город превратился в
захолустье, погруженное в долгую спячку. То же произошло и с Кенигсбергом, так
и остающимся в течение более полувека прифронтовым и трофейным поселением.
Очевидно, что это перечисление может быть дополнено – здесь важно другое.
Можно утверждать, что все множество причин и типов городских кризисов
представлены двумя группами: кризисы, вызванные внутренним состоянием городов
(исчерпание миссии, поражение в конкуренции) и кризисы экзогенного характера
(перепроизводство, исчерпание ресурсов, функций, смена рамки).
Делается гипотетическое предположение, что эндогенные и экзогенные кризисы
городских цивилизаций не только протекают разными образами, но и по разному
отражаются на региональной ситуации, а именно – регион достаточно индифферентно
реагирует на городской кризис, вызванный экзогенными причинами, факторами и обстоятельствами,
но испытывает серьезные изменения при эндогенных кризисах города.
В приложении к понятию «экономико-географическое положение» эта мысль
интерпретируется следующим образом: внешние изменения ЭГП города влияют лишь на
судьбу самого города, изменения в городе, влияющие на его ЭГП, влияют и на его
региональное окружение.
В дальнейшем мы будем обсуждать лишь эндогенные городские кризисы,
поскольку именно они, по нашему мнению, имеют региональное значение.
Здесь, однако, следует ввести новое понятие, антонимичное понятию связи –
тень.
Нормально (стандантно) развивающиеся отношения между городом и регионом
выражаются в связях и коммуникациях: грузо- и пассажироперевозках,
товарообмене, финансовых и информационных потоках, образовательных и многих
иных связях.
В кризисных и застойных ситуациях эти связи сменяются тенью отношений:
Пошехонье душит. Регион, впавший в глубокую периферийность, начинает
отбрасывать на города зловещую и унылую тень застоя, губящую всякие ростки и
всходы развития. То же самое происходит и при кризисе городской цивилизации,
отбрасывающей тень увядания на регион.
Если перейти от поэтических сравнений к конструктивному содержанию, то тень
представляет собой антиресурс развития. Позитивные отношения, выражающиеся
связями (производственными, социальными, культурными и др.), есть прежде всего
отношения ресурсопользования и ресурсообразования: город, например, образует
интеллектуальные ресурсы региона (прежде всего, проектные, идейные ресурсы),
регион обеспечивает городскую цивилизацию людскими и материальными ресурсами
городских деятельностей.
Антиресурс поглощает деятельность и ее энергию, это всегда односторонний
поток: из деятельности в никуда. Это «никуда» не является результатом или
продуктом деятельности, оно не утилизируется и не накапливается, оно просто
исчерпывает деятельность: куда ушли интеллектуальные ресурсы и результаты
идеологического фронта коммунистической эпохи? Куда ушли сотни загубленных в
Гулаге жизней? Где и как, в каких казино и в песках каких пляжей растворилось
наворованное и приватизированное в первой половине 90-х? Что осталось от сотен www.компаний и десятков тысяч A-Q тестеров
Силиконовой долины?
Тенью производства является уличная
торговля с рук, называвшаяся в 20-е годы также пролетарской торговлей. Так было
в Германии, с ее разрушенными производствами,
после Первой и Второй Мировых войн, так было в Варшавском гетто и, в
более широких масштабах, в Варшаве и по все Польше на рубеже 80-90-х годов
(раскладушечная торговля), так было во всех странах рухнувшего СССР.
Уличная торговля с рук означает прежде всего появление огромной армии
деклассированных и депрофессионализированных пролетариев, бывших инженеров,
ученых, специалистов.
Одной из форм уличной торговли с рук является массовая уличная проституция.
Региональной тенью образования является повышенный спрос города на
низкоквалифицированный труд. Трагедией Москвы 20-30-х годов и Ленинграда
70-80-х годов прошлого века был высокий спрос на неквалифицированный труд
строителей и рабочих («лимиты»). Это не только сказалось на жилищной ситуации и
культурном уровне указанных городов – это вызвало образовательную дезориентацию
регионального населения.
Общее состояние экономической и коммерческой региональной коньюнктуры резко
ухудшается в результате городского кризиса уже хотя бы в силу такого
обстоятельства как резкое сокращение поступлений от налогов в региональный
бюджет. Калифорния как регион наукоемких и хай-тек технологий оказалась по сути
банкротом в результате разразившегося в Силиконовой Долине и других, подобных
ей, образований, кризиса. Это банкротство означает не столько резкое сокращение
и увольнение гигантской армии чиновников, сколько сокращение региональных
программ социальной помощи, социального страхования, пенсионного обеспечения,
местной поддержки образования и семьи, экологических и
санитарно-оздоровительных программ, программ жилищного строительства для бедных
и малоимущих и т.п. Тень неполученных налогов от несостоявшихся деятельностей и
закрывшихся бизнесов лишает ресурсов
некоммерческие структуры, частные и общественные, вплоть до того, что церкви
начинают терять прихожан, привыкших отдавать на Божье дело 10% своих доходов
(Бог, находящийся в тени доходообразующей деятельности, вполне укладывается в
протестантскую и постпротестантскую этику).
В аграрном секторе региональной экономики кризис городской цивилизации
действует избирательно. Узкоспециализированные производства, ориентированные на
общенациональный или внешний рынок, не испытывают этого влияния и находятся,
как правило, вне тени, тяжесть и густота которой падает на производства,
ориентированные на пораженные кризисом города. При этом остаются жизнеспособными лишь производства
самого необходимого.
В России это явление тени выразилось в падении товарного
сельскохозяйственного производства и расцвета «пятисоточного» производства
всего самого необходимого. Еще более нелепые и неэффективные формы редукции агросферы
приобрели на Украине, где разведение
кур и свиней переместилось на балконы киевских многоэтажек.
Одним из выражений деградации агросектора является переход населения на
собирательство (грибов, плодов, рыбную ловлю). В современной Калифорнии это становится
заметным не только в среде латиноамериканской, китайской, корейской и
вьетнамской общин, но и среди белых американцев.
Туризм также переориентируется с культурного (посещение городов, музеев,
театров, торговый туризм), связанного с гостиничной и ресторанной
инфраструктурой, на более скромный ландшафтный туризм (водный, велосипедный,
пеший, посещение национальных парков, ориентированный на кемпинговую
спартанскую инфраструктуру. Следует при этом указать, что ландшафтный туризм
имеет скорее не ознакомительный, а оздоровительный характер.
В сервисе помимо общего уныния также становятся заметными структурные
изменения: развлечения становятся более редкими и явно упрощаются, сама
сервисная инфраструктура дедемократизируется и сепарируется на замкнутые системы
для очень богатых и бедных. Нигде с такой очевидностью не становится заметно
исчезновение и размывание среднего класса, как в сервисе: на одном полюсе
остаются сказочные дворцы внеразрядных отелей, а на другом – ночлежные дома,
обычные же заведения либо закрываются, либо впадают в анабиоз.
Региональная транспортная система превращается из коммуникативной системы в
систему бесконечных дорожных работ. Тенью транспорта является дорожное
строительство и дорожный ремонт, организованные по большей части мафиозным
образом. Строительные и ремонтные тромбы на дорогах становятся основной формой
их существования. Одновременно редеет сеть автозаправок, ремонтных мастерских и
других форм придорожного сервиса. В России транспортные сети превратились в
бесконечные ряды уличной торговли с рук.
Чем интенсивней шло региональное развитие, чем, стало быть, эфемерней были формы этого развития, тем
больше создается и сохраняется региональных призраков: брошенных городов и
поселков, шахт, производств, дорог, инженерных сооружений. В этом смысле и
значении сверхэфемерная военная инфраструктура быстрее всего превращается в
призраки, полусуществующие и дизфункциональные остатки развития и
разворачивания человеческой деятельности.
Консервативные формы освоения пространства успевают врасти в природный и
культурный ландшафт региона и потому, даже умирая, не тревожат своим
присутствием спокойствие ландшафта.
Циклопические военные комплексы на Севере, урановые рудники в Хибинах, на
Урале, в Чарской долине Забайкалья, останки и останцы ГУЛАГа, например, бараков
вдоль Мертвой дороги Салехард-Игарка, одинокие элеваторы в степях и пустынях
целинных и залежных земель Северного Казахстана, эти непадшие мамонты и
динозавры ушедшей эпохи, будоражат ландшафт и совесть, врезаются в память и
выполняют все необходимые функции призраков и привидений. То же можно сказать и
об остатках золотой лихорадки в Калифрнии и серебряной – в Неваде, о брошенных
боритовых производствах в Долине Смерти.
Эти явления и объекты взыскуют о процессе погребения, мумификации и
музеефикации. В США хорошо и ловко научились делать из них региональные чучела
и предметы коммерчески оправданного туристического поклонения (максимальный
эффект достигнут в индейских резервациях). Необходимым условием такой
деятельности является недостижение предельной труднодоступности региональных
призраков: да, их достижение затруднительно, но невозможно для нормального
человека.
Процессы погребения (мумификации и музеефикации) есть необходимое условие
формирования региональной культуры и формирования духа (ангела, гения) места.
Вообще, можно утверждать, что не целью, но результатом человеческой
деятельности на региональном уровне является формирование региональной
культуры.
Политический сепаратизм, как бы он
ни назывался: национально-освободительное движение, терроризм, бандитизм или
право наций на самоопределение, порождает довольно густую тень культуры. Деградация
культуры в этих ситуациях неизбежна и противоположна культурному сепаратизму,
не влияющему деструктивно на государственные устои и прочие институции, но
самозаявляющему пополнение собой мировой сокровищницы культур. Ярким примером
такого культурного сепаратизма является каталонский модерн. Примеры культурной
деградации при политическом сепаратизме мы наблюдаем на примере развала СССР и
СФРЮ.
Процессы взлета, расцвета, кризиса и упадка городской цивилизации формируют
региональную историю и культуру, рставляя на ней рубцы и вмятины трагических
событий, но только эти драматические события и составляют ткань региональной
жизни и культуры во всей их пестроте и уникальности. Тени существуют для
обнаружения света.