ОСВОБОЖДЕНИЕ

(по мотивам «Колымских рассказов» В. Шаламова)

(либретто одноактной оперы)

Сцена разделена черным знаком радикала. Согласно Франклу, человек в своей предельной интроспекции для того, чтобы достичь чего-то высшего, должен максимально углубиться в себя. Кроме того, остроугольная форма радикала символизирует собой трагический и непреодолимый как пропасть разрыв между нормальной жизнью, семьей и жестокой жизнью зоны. На этом декоративность сцены кончается и больше никаких реквизитов – только костюмы и цвет.

Цветовое решение сценической композиции: правое «подрадикальное» пространство зоны – ярчайшего и ослепительного электрического света: в камерах горели 500-свечовые лампы. Этому пространству принадлежит 3\4 площади и 2\3 высоты сцены. Левое пространство освещается интенсивно красным светом страстей и греха, здесь разворачиваются видения оставленной жизни жены Николая. Над ним – пространство одиночества Николая. Оно совершенно черное и темное – пушка освещает только лицо Николая, когда он появляется здесь. Наконец, верхнее правое пространство – цвета золота: согласно о. П. Флоренскому, свет на иконах канонически изображается золотом. В первой сцене общения Николая с Христом мы видим здесь только неясное и расплывчатое золотистое свечение, во второй – лицо Христа на золотом фоне, в третьей – Весь Христос на золотом фоне, в классической позе выводящего из ада.

Сцена первая. Николай попадает на зону. Камерный хор (на мотив «Интернационала»)

БАСЫ-ВОРЫ :

На нас, кемарящих по зонам,

глядит, глотая слюни, лох,

мы раком ставим вам пистоны,

сегодня сдохнет, кто не сдох.

ВЕСЬ ХОР:

гоп-стоп, Зоя! Кому давала стоя?

– Начальнику конвоя.

БАРИТОНЫ-МУЖИКИ:

Забить на все – своя рубашка

согреет и не даст пропасть,

кайлом добудем мы черняшку,

на остальных – с прибором класть.

ВЕСЬ ХОР:

гоп-стоп, Зоя! Кому давала стоя?

– Начальнику конвоя.

ТЕНОРА-КОЗЛЫ:

молчи, когда не за тобою,

подмахивать умеют все;

кодле, куму или конвою

ты нужен только как отсев.

ВЕСЬ ХОР:

гоп-стоп, Зоя! Кому давала стоя?

– Начальнику конвоя.

(вводят Николая)

ГОЛОС ИЗ ХОРА:

Ты кто?

НИКОЛАЙ:

статья обычная, пункт 7

ДРУГОЙ ГОЛОС:

еще один. Интеллигент по виду.

ТРЕТИЙ ГОЛОС:

Проверь его, целковый ли он, Сень.

ЧЕТВЕРТЫЙ ГОЛОС:

люблю смотреть, как делают корриду.

(толпа зэков вокруг Николая сжимается под звуки зловещего танго)

Сцена вторая. Первый разговор с Христом

НИКОЛАЙ:

скажи мне, что в начале было?

Что – свет и темень или слово?

И почему о нас забыли?

Зачем душа моя без крова?

О, если есть Ты, то напрасно

Ты ждешь, когда погибну я.

Твое творение ужасно,

ХРИСТОС:

Аллилуя! Аллилуя!

Велишь прощать? И даже это?

И щеку – в зоне подставлять?

Благославлять зверей отпетых?

И в преисподней рая ждать?

Молчишь, как и тогда. Пилату

Ты не сказал, в чем суть Твоя

И нет восходов, лишь закаты.

ХРИСТОС:

Аллилуя! Аллилуя!

Сцена третья. Рассказ Николая о жене

СОСЕД ПО НАРАМ

Все бабы – бляди, сучки злые

Их только на кол свой сажать,

ХОР:

Когда фонарики качаются шальные

СОСЕД ПО НАРАМ

И в мать их еть, и драть их мать

НИКОЛАЙ

Не все, поверьте мне, такие

Нельзя же всех их обвинять

ХОР:

Когда фонарики качаются шальные

НИКОЛАЙ

Ведь были ж: Дева, Ваша мать

СОСЕД ПО НАРАМ:

Любая даст за две косые.

Любая ляжет, был бы хер

ХОР:

Когда фонарики качаются шальные

СОСЕД ПО НАРАМ:

А, что гундить? Ты дай пример.

НИКОЛАЙ:

Моя, я верю, и поныне

Честна и плачет по ночам.

ХОР:

Когда фонарики качаются шальные

СОСЕД ПО НАРАМ:

Она гуляет по рукам

Сцена четвертая. Жена распутная

Действие происходит в комнате с типичной советской обстановкой: взъерошенная железная кровать, заваленный закуской и пустыми бутылками стол, пьяные слабо держащиеся на ногах мужские фигуры. Жена Николая, в шелковом неглиже, сидит, заложив ногу за ногу, она поет романс, подыгрывая себе на гитаре, по комнате плавает сизый беломорный дым.

ЖЕНА НИКОЛАЯ:

Мы едва поженились – все как будто в тумане,

Мы любили друг друга, забывая про сон.

Без ума и без страха, без копейки в кармане,

Я – его Коломбина, он – «Цыганский барон».

Только ночью однажды «Черный ворон» подъехал,

В дверь слегка постучали – с понятыми уже.

Все вверх дном, все разбили, в чем он был, в том забрали

Я застыла от горя, словно кровь на ноже.

А потом передачи, треугольные письма,

полчаса на свиданье, конвоиру минет –

это даже удача, если не до троцкизма

доведет на допросах милицейский валет.

И теперь я чужая, и теперь я иная,

Все сгорело и с дымом улетело навек.

В лагерях не жену, только мать вспоминая,

Валит лес пятилетку мой родной человек.

Горько пить и валяться с мужиками чужими

Сладко выть в одиночку, как волчица зимой,

И когда четвертную мне за ночь заплатили,

Я шептала: «Мой милый, возвращайся домой!»

Сцена пятая. Разговор Николая с женой.

Каждый из них – в своем пространстве, она на свободе, он – в зоне; освещены только их лица

НИКОЛАЙ:

О тебе каждый вечер тоскуя,

Я подушку зубами грызу.

Пусть другие о грязи толкуют

Я тебя моей чистой зову.

ЖЕНА НИКОЛАЯ:

Позабудь меня, милый, не надо

Я теперь не такая, как та,

Ты придешь – я тебе не награда

Ты придешь – я умру от стыда.

ВМЕСТЕ: Неразлучны лишь души на небе,

Нераздельны лишь судьбы людей

Мы взываем из жалких отребьев:

Боже, свет свой на грешных пролей!

НИКОЛАЙ

Здесь – мохнатые сосны и люди,

Здесь – трескучий и вьюжный мороз.

Я умру, коль меня ты забудешь

Только ты у меня да Христос.

ЖЕНА НИКОЛАЯ

Ты идешь по мучениям к Богу.

Мне ж, наверно, уже не спастись.

Я беспутна – ты выбрал дорогу:

Помолись за меня, помолись!

ВДВОЕМ:

И отныне, от сих и до веку

Мы по разным тропинкам пойдем,

Но всегда человек человеку

Помогает духовным огнем.

Неразлучны лишь души на небе,

Нераздельны лишь судьбы людей

Мы взываем из жалких отребьев:

Боже, свет свой на грешных пролей!

Сцена шестая. Второй разговор с Христом

НИКОЛАЙ:

Как тяжко быть среди жестокой стаи

Совсем один – и сил нет для борьбы

Я сам себя теперь не понимаю,

В тисках всеобщей боли и вражды.

ХРИСТОС:

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное

НИКОЛАЙ:

Скажи, зачем мы силой злой гонимы?

Чего мне ждать и как найти покой?

Неужто все мои страданья мнимы?

И где искать обратный путь домой?

ХРИСТОС:

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царствие Небесное

НИКОЛАЙ:

Когда пойму, тогда смирю гордыню:

За что мне это дал Ты испытать?

Я иль себя или Тебя покину:

Мои мученья – кара? Благодать?

ХРИСТОС:

Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас.

Сцена седьмая. У нач. лагеря

НАЧ.ЛАГЕРЯ (один, обращаясь к месту, где обычно весят портреты вождей): Пред партией и всем народом чист я,

и орден боевой на Сталинградском фронте

я честно заслужил, уничтожая, чистя

загранотрядом малодушья контру.

И здесь, на дальнем, но переднем крае,

я Родине и партии служу,

сил не щадя, не потакая мрази,

и в зону, как в окоп вхожу.

Пусть на меня они волками смотрят: знаю –

сердца их ненавистью к Сталину налиты,

и я их уничтожу иль исправлю…

ну, кто там следущий? Введите!

(вводят Николая)

Фамилия, статья, барак и номер!

НИКОЛАЙ:

Зэк Иванов, обычная, пункт 7,

второй барак, 3-6-12-48.

НАЧ.ЛАГЕРЯ:

Ты знаешь, почему ты вызван на допрос?

НИКОЛАЙ:

Начальник, в позе зю мне не за что стоять.

НАЧ. ЛАГЕРЯ:

ты год всего, по первоходу,

не дорос себя со старожилами ровнять.

Мне сообщили, думаешь ты много.

О чем? Позволь тебя спросить?

Ты видишь этот ноготь?

Тебя под ним – как гниду раздавить.

Подумаешь, интеллигент несчастный.

Тебя сюда не думать, а сидеть прислали.

НИКОЛАЙ:

Я невиновен и сюда попал напрасно.

НАЧ. ЛАГЕРЯ (листая дело Николая):

тебе судом пять строгого случайно дали?

Стране не мысли – кубометры надо.

И люди – железа крепче, а не ваты.

НИКОЛАЙ:

кому принадлежит мой труд?

НАЧ. ЛАГЕРЯ: народу

НИКОЛАЙ:

кому принадлежит мой ум?

НАЧ. ЛАГЕРЯ:

народу

НИКОЛАЙ:

кому принадлежит моя свобода?

НАЧ. ЛАГЕРЯ:

свобода, говоришь? Вот здесь твоя свобода.

Теперь свободен ты мне каждую неделю

О всех делах в твоем бараке сообщать!

НИКОЛАЙ:

Я не был стукачом. Я по другому делу.

НАЧ. ЛАГЕРЯ:

Мне сведенья нужны, а на тебя – плевать

НИКОЛАЙ:

Я не сексот, зачем же сразу в морду?

НАЧ, ЛАГЕРЯ:

Ах, так, паскуда? получи свободу!

(вертухаям)

Раздеть его и бросить за ворота!

Списать с довольствия!

Колымские собаки

сожрут с огромным удовольствием

его кишки и враки.

Сцена восьмая. Освобождение

НИКОЛАЙ:

Так вот ты какова, последняя свобода:

Я наконец-то перед Богом чист

Как лист бумаги, как осенний лист

Без робы, имени, статьи и даже рода.

ХРИСТОС:

забудь свои несчастья и печали

И утоли их: вот и ты в начале

НИКОЛАЙ:

Мне вспомнить нечего: допросы и обиды,

Измены, стуки – словно в пустоте.

Мне вспомнить нечего – в последней наготе

Все прощено, оплакано, забыто.

ХРИСТОС:

забудь свои несчастья и печали

И утоли их: вот и ты в начале

НИКОЛАЙ:

как холодно! Вот смерть моя пришла.

И стынет все внутри, пургой меня заносит

И лишь душа жива, и все молитвы просит,

И «со святыми упокой» поют колокола.

ХРИСТОС:

забудь свои несчастья и печали

И утоли их: вот и ты в начале

Свечение лица Николая медленно гаснет и, наконец, тонет и исчезает, все пространство сцены заливает золотом света, в нем исчезает все, в том числе и зловещий знак радикала.