Чарующий тенор Карузо вы можете услышать в своем
приемнике, мотаясь по Америке, практически каждый день. Волшебный бас Шаляпина
умолк для американцев, по-видимому, навсегда.
Два великих певца, преобразивших наши представления
о теноровом и басовом пении. Два современника, блиставших и гремевших в
Америке, так непохоже продолжили свой триумфальный путь. Один продолжает петь,
другого просто нет.
Понять эту загадку судьбы – цель данной работы.
Энрико Карузо родился в Неаполе 24 февраля 1873
года. Начал петь в церковном хоре. С 18 лет брал уроки в певческой школе Г.
Верджине и через три года с успехом дебютировал в неаполитанском театре Новой
оперы. Гастроли по Италии привели его в миланский «Ла-Скала», где он выступал
всего один сезон – 1900-1901 годов. С 1898 года – триумфальные турне по Европе,
в том числе дважды – в России. С 1903
по 1920 годы – работа в нью-йоркском Метрополитен-Опера.
Он пел все: от неаполитанских песен до сложнейших
оперных партий. Все, кто пел и поет после него, лишь эпигоны его таланта и
манеры исполнения теноровых партий.
В возрасте 48 лет Карузо умирает у себя на родине,
в Неаполе, 2 августа 1921 года, в апогее славы, богатства и признания.
Начало пути Федора Шаляпина удивительно похоже.
Он родился в том же 1873 году, в Казани, в
крестьянской семье. Пел в церковном хоре, а, кроме того, обучался сапожному
искусству и другим ремеслам. Понятно, что, не будучи тенором, продвинуться в
церковном пении не мог. В тональности голоса начались его различия с Карузо. Шаляпин,
например, нигде не учился и был самоучкой в странствующих труппах. В Москву
Шаляпин приехал в возрасте 21 года и до 1896 года пел на гастролях московской
Частной русской оперы. Его звезда взошла в 1896 году, когда его заметил
Мамонтов. 22 сентября – дебют на сцене Частной оперы в Москве в роли Ивана
Сусанина, через пять дней – партия Мефистофеля, 12 декабря – Иван Грозный в
«Псковитянке» Римского-Корсакова.
Шаляпин знакомится с Сергеем Рахманиновым, с
которым дружит затем всю жизнь. 7 декабря 1898 года друзья ставят в Частной
опере «Бориса Годунова». Партия царя Бориса становится лучшей во всей карьере
Шаляпина. С 1898 года он становится солистом Большого. В 1922 году Шаляпин
эмигрирует почти со всей своей многочисленной семьей. Его гастроли по Европе и Америке проходят с невероятным,
неслыханным успехом. Подобно Карузо, он
переворачивает все сложившиеся представления о басовых оперных партиях. Благодаря
Карузо и Шаляпину теноровые и басовые партии приобретают глубину человеческих
чувств и страданий. Отныне это – не картонные голоса картонных персонажей, а
звуки, заполненные и переполненные человеческой сущностью, звуки, заставляющие
содрогаться и раздвигать наши представления о том, что есть человеческая суть.
Умер Шаляпин в Париже в 1938 году, похоронен на
кладбище Батиньоль, в канун 2-ой мировой войны. Его прах был перенесен на
Новодевичье в 1984 году.
Недолгое время я работал на Пречистеньке, у
Спасо-Зачатьевского монастыря. Ныне этот женский монастырь опять действует. Тогда
же все это лежало втуне и в развалинах. 3-ий Зачатьевский переулок отделялся от
Пречистеньки небольшим и заброшенным сквером, ныне застроенным новорусским
манером.
Я часто сидел московскими безлунными вечерами в
этом одиноком сквере, напротив дома Шаляпина с заколоченными фанерой окнами,
выщербленным фасадом и засранным двором. Я сидел на скамейке, обнюхиваемый
породистыми суками (не зафиксировать ли на нем свое присутствие, думали суки),
пил пиво под немерный кач пустых деревьев. И мне виделся призрак великого певца,
мятущийся от «чур меня!» и радостный от крика только что родившегося сына
Бориса.
Здесь, в этом доме, Шаляпин был счастлив. И
потому, по моему убеждению, именно здесь, а не на Новинском бульваре, не в
Большом Чернышевском или Леонтьевском переулках, не на Скобелевской площади и
не на Долгоруковской улице, и уж, конечно, не в Париже, должен обретаться и
стенать призрак великого певца.
И вот теперь, живя в Америке и не слыша Шаляпина,
бывшего некогда кумиром Америки, но на каждом шагу встречаясь с Карузо, я
думаю, почему же так вышло. Неужели только потому, что однажды Федор Иванович
назвал своего американского импресарио жидовской мордой?