Место это, издавна известное как Собакина Пустошь,
была при Алексее Михайловиче одной из его многочисленных резиденций. Здесь
прошли первые годы его сына Петра, построившего для двух своих потешных полков
потешную крепость Прешбург на берегу Яузы и деревни по обоим берегам Хапилова
пруда: для Семеновского и Преображенского полков.
Рожденные
крестьянствовать, оторванные от семей,
пацаны, попавшие в эти полки, стали сызмальства сиротами при живых
родителях. Бессмысленная муштра и бесконечные порки, регулярные чарки
новомодной водки, казарменная жизнь выбивали из них все крестьянское и
человеческое. Жестокому царю очень хотелось сделать из живых людей оловянных солдатиков. И он добился своего.
Когда началась настоящая война, эти возмужавшие и
посуровевшие люди шли на штурм шведских крепостей и бастионов, не боясь смерти,
потому что ничего уже в жизни не могло радовать и жизнь эту
проклятуще-каторжную было не жалко. Может, в этом и кроется беспримерное
мужество русских солдат, что жизнь их ни черта не стоит в их собственных
глазах?
От тех страшных времен (а какие времена в нашей
истории не страшные и какая из страниц ее истории не заставляет содрогнуться?)
осталась палочно-правильная планировка улиц: Первая улица Третьей роты, Третья
улица Первой роты, Палочная, Барабанная, Пушечная, Потешная – стоят здесь
коммуналки, провонявшие керосином и подгорелой, жареной на воде картошкой,
робкое и зыбкое человеческое жилье, переполненное скандалами, пьянками, робкими
ночными скрипами зачатий, сопливой ребятней и веревками с сохнущим уже второе
тысячелетие исподним.
И когда одиннадцатый трамвай выскакивает из ада
Богородского с его химзаводом «Красный Богатырь», куда надо водить грешников, в
ад Преображенского с его палочно-пыточной организацией жизни, само собой
приходит недоумение: а почему эти места носят такие благостные названия, не в
насмешку ли над людьми и Богом?
Во время чумы 1771 года, когда из Москвы даже
бежать было трудно, купец Иван Ковылин организовал под предлогом чумного
карантина староверческие богадельни. Сюда, на Преображенское кладбище, свозили
чумных покойников, а втихую вокруг «моровых могилок» селились федосеевцы, один
из самых неистовых толков староверия.
Прошло более ста лет раскола и давно северные
ветры развеяли прах пустозерких страстотерпцев и великомучеников протопопа
Аввакума с сотоварищи, а память народная жива и твердо помнит и неуклонно идет
за старой верой. Беспоповцы – открыто считая сей мир завоеванным Антихристом,
липованы – все еще веря, что мир принадлежит Агнецу и потому светел для
спасения.
Федосеевский суровый толк пришел на Москву с
севера, от Соловков и потаенных скитов. Ни репрессии, ни посулы не сломило
народный дух. В Москве было два ярких и сильных огнем веры очага староверия,
истинного православия – Преображенское и Рогожа.
Вскоре община староверов вокруг Преображенского
кладбища достигает 10 тысяч человек, не считая полутора тысяч живущих в приюте.
Староверы воздвигают Успенскую (Никольскую) церковь, больничный корпус мужского двора, часовню, женскую обитель,
Крестовоздвиженский собор, на Хапиловом пруду крестильню. Тут же строятся
неутомимым Ковылиным магазины, фабрики, жилье, молельни.
Боясь (чего боясь? Воли народной? Его веры?) Николай
1 приказывает переосвятить в никонианство Успенскую церковь, сломать крестильню
на Хапилове.
Тем не менее, упорные староверы создают свой
мужской монастырь с богатейшей библиотекой Хлудова, древнейшими иконами
Беспощадная совдепия уничтожает в 1920 году
монастырь, оставив староверам лишь Крестовоздвиженскую молельню. Библиотека
Хлудова исчезает в недрах Ленинки, тысячи икон уходят в небытие Третьяковки и
Исторического. Монастырских и призреваемых выселяют и выгоняют, упорствующих
просто отстреливают. В тон и масть коммунистам действуют и обновленцы, те
Богоотступники, что называют теперь себя РПЦ. Эти доворовывают духовные
сокровища староверов, а в монастыре открывается трудшкола, колония для
малолетних преступников – излюбленная перефункционализация храмов при
большевиках. Обновленцы захватили Успенскую церковь в 1922 году. В 50-е при их
попустительстве была уничтожена церковь Преображения. Ничегошеньки РПЦ не
вернула из награбленного ею, хотя сама же в 1975 году признала староверие
равночестным. Как же так?
А теперь несколько слов о староверах, которыми до
сих пор пугают детей и нововерующих придурков.
На Калитниковском и Преображенском кладбищах
имеются фамильные склепы и захоронения Морозовых.
Основатель династии Савва Морозов (1770-1860)
выкупил себя с семьей из крепостного права и, выходец из староверческого округа
на восток от Москвы, настроил мануфактур в Москве, Подмосковье и Твери. Четверо
его сыновей (из пяти) дали мощные ветви предпринимательства. Помимо строительства
фабрик и мануфактур Морозовы строили больницы, богадельни, школы, церкви, одни
из главных жертвователей на психиатрическую больницу Кащенко, построили детскую
Морозовскую больницу, ночлежный дом на
Котельнической набережной, создатели старообрядческого духовного хора, создавали и содержали дома призрения,
воспитательные дома, строили дешевое жилье, занимались издательским дело,
субсидировали и финансировали науки, искусства, образование, благотворители, меценаты.
Прогрессоры не только в текстильном деле, но и в железнодорожном строительстве.
Высокообразованные и одаренные многими интеллектуальными талантами, отличались
необычайной щедростью. Один из Морозовых подарил Левитану свой особняк в
Москве. Москве они подарили и передали множество своих домов. Долгие и длинные
страницы занимают простые перечисления их деяний, благодеяний и
вспоможествований в самые различнык сферы общественной и публичной жизни. Среди
великих москвичей 19 века, Бахрушина, Третьяковых, Рукавишникова, Мамонтова и
других Морозовы – безусловно первые.
И все это – сохраняя и блюдя свою веру, и все это
– в условиях гонений и тотального презрения к староверам, все это – в правовом
пространстве, когда «совращение» в староверие означало десять лет каторжных
работ и для «совратителя» и для «совращенного», все это – когда в переписном
листе 1896 года стоял вопрос о вероисповедании: «вы – православный или
раскольник?».
И это их опозорили и их могилы разорили и
осквернили. И не вспоминают боле.
При входе на Преображенское кладбище несколько лет
простоял, а, может, еще и до сих пор стоит, если не сперли на надгробие
какому-нибудь супер-крутому новорусскому,
камень о том, что здесь будет установлен памятник в честь 300-летия
создания Петром русской регулярной армии. Памятника, как я понимаю, нет и не
будет. Это в Москве стало доброй традицией – увековечивать несостоявшееся
будущее и собственные намерения.
В отличие от своего ленинградского собрата,
Пискаревского, Преображенское живет тихо, без туристов и Ленинских премий. Хотя,
по моему скромному, надо бы вручить этому кладбищу Сталинскую премию, премию Людоеда.
Сюда свозили в годы войны из эвакогоспиталей
умерших от ран. Труповозки сбрасывали
тела («никто не забыт и ничто не забыто»), голые и безымянные, в общую кучу,
называемую ныне братской могилой.
Нет, это не Пискаревка, куда в такие же огромные
ямы свозили жертвы блокады: в Питере это были по сути и чаще всего безымянные
жертвы, умершие от голода и холода на улицах, в домах, без документов и
неопознаваемые никем.
Сюда свозили из эвакогоспиталей, стало быть, на
этих людей были заведены истории болезней, при них были их воинские документы и
сопроводиловки. Более того, Москва – глубокий тыл, сюда свозили в
эвакогоспиталя тех, у кого были реальные шансы выжить. Но они гибли. От чего
они умирали в таких жутких количествах? Может быть, не от ран, а от болезней? От
дурного ухода? От голода? Нам уже не дано знать всю правду. За флером
празднований разных годовщин победы мы
скрывали и продолжаем скрывать от себя правду о тех, кто не погид на фронте, а
умер – довольно позорной смертью умер – в эвакогоспиталях, где часто
свирепствовал тиф, дизентерия и многие другие болезни, непростительные в окопах
и преступные в госпиталях.
Пусть: во время войны некогда и некому было
заняться Преображенским кладбищем и упорядочить, обозначить, поименовать всех
похороненных здесь. Но после войны…
ведь истории болезней хранятся вечно. Ведь было же время на то, чтобы
перечислить для поминания всех погребенных. «Никто не забыт и ничто не забыто».
Этого не было сделано сразу, этого не было сделано
после войны, это не сделано до сих пор, это не будет сделано никогда.
Если ты христианин, пойди в церковь и поставь
заупокойную свечку за них и за свою совесть.
Если ты мусульманин, иудей, буддист, язычник или
атеист, поступи так, как тебе велит твой Закон.
Преображенский рынок всегда считался одним из
самых дешевых на Москве. Даже Измайловский, расположенный на отшибе от всех
железных дорог и крупных шоссе, был
дороже Преображенского. Повелось этого издавна и связано, вероятно, с
нестяжательской природой староверов, влиявших на цены здесь.
Была и еще одна причина дешевизны.
На Преображенском рынке многие годы работала
скупка. Государство, запретив барахолки, вынуждено было взять на себя функции
этого сектора рыночной экономики. Сходный сектор занимали комиссионные
магазины, но туда принимали только новые вещи либо импорт либо изделия
индпошива – вещи дорогие и действительно ценные. У простого люда ни таких вещей
отродясь не было, ни потребности в них.
И люди ехали в скупку на Преображенку.
Отстаивали многочасовые очереди (при этом менты
строго следили, чтобы люди меж собой не торговали и не обменивались, нарушая
государственную монополию на торговлю).
Вещи принимались обязательно стиранные и
выглаженные, обувь – мытая и почищенная. Цены безаппеляционно выставлялись
бойкими товароведами просто смешные – рубль, два, три, редко – пять или десять,
хотя многие вещи даже на глаз стоили (и продавались потом) много дороже. Товароведки
явно потом сортировали вещи, чтобы наиболее ценное сдать в комиссионку, но уже
от своего имени. За целый чемодан вещей (а сдавали именно чемоданами, сумками,
мешками) стоил обычно 40-50 рублей. Многие вещи отбраковывались и, если человек
оставлял их, они также становились добычей товароведок. Для них это было
настоящее золотое дно, а для вереницы сдатчиков – способ как-то закрыть худую
прореху в бюджете, где приходная часть – всего одна и неизменяема ни при каких
обстоятельствах, а расходы часто имеют непредвиденный характер: болезнь,
смерть, травма, несчастье или зов о помощи.
И выйдя из скупки с малой горстью денег, вздыхая,
что не получил и половины от ожидаемого, народ, в основном, женщины, покупали
что-нибудь на рынке – в утешение, как гостинец или просто так, от непривычной
щекотки кармана деньгами. Конечно, они покупали самую малость и отчаянно
торгуясь за каждую копейку – разве при таких настроениях взвинтишь цены?
Две простыни, свеча,
Подсвечник из дюраля –
Я с этим начинал
Когда-то жизнь мою
Уже седой. Молоденькая краля
Ложилась к стенке,
Я спал на краю.
Преображенский вал,
Общага лимитная,
Сосед – тамбовский мент,
Стихи до петухов.
Я жизни две собой преображая,
Почти летал
И был на все готов.
От тех времен вдали
От мест – почти нигде,
Я плачу по ночам,
Опять свернувшись с краю,
Мешая сон с стихами пополам…
Подсвечник тот стоит,
И свечи не сгорают.