В начале 60-х
была закончена первая версия МКАД, по ней провели границу Москвы и
столицей нашей родины стали ближние города и поселки, крупнейшими из которых
тогда были райцентры Тушино, Бабушкин, Перово, Люблино, Кунцево.
Они и по сей день, спустя уже почти полвека,
сохраняют и пытаются сохранить свое лицо и самобытность благодаря усилиям и
настроениям своих старожилов и патриотов. Не попавшие же в черту Москвы Мытищи,
Химки, Люберцы, Балашиха, Реутов и другие, с одной стороны, стали становиться
на цыпочки, чтобы подравняться с Москвой, с другой – превратились в очаги
антимосковского шовинизма с хулиганским уклоном. А ведь решение этой проблемы и
нарастающей ненависти к Москве очень просто и уже проверено историей. Император
Каракала однажды объявил римскими гражданами всех, кто живет в пределах вала
Адриана, наделив их всех равными правами. Достаточно провести границу Москвы не
по МКАД, а по государственной границе, дать всем московскую колбасу и прописку
– и, глядишь, СССР не развалился бы и везде был бы, если не человеческий, то
хотя бы московский рынок.
Но об этом не догадались и даже до сих пор не
догадываются. Один человек только хочет этого, да и тот дурак Лужков.
Кунцево вошло в состав Москвы со своей системой
расселения и небольшой агломерацией городков, поселков, сел и деревень.
Архитектурно-планировочная судьба городов, подобных Кунцеву, очень похожа: до вхождения в Москву они
обладали собственной системой расселения, на которую накладывалась густая тень системы
расселения Москвы. Московская система включала в себя Кунцево и ему подобные
города, как ближайшие спутники.
Подобно тому, как Смоленск – самый дальний из
областных центров вокруг Москвы, так и Кунцево – самый дальний из райцентров
ближайшего Подмосковья до их слияния с Москвой. Это объясняется тем, что Москва
исторически почти всегда была обращена на Восток, а к западу настроена
враждебно. Это длилось до середины ХХ-го века, до конца Второй мировой войны и
произошло усилиями Черчилля, подарившего Сталину всю Восточную Европу. До
открытия Сибири воров и разбойников ссылали за Можай, к литовской границе
(знаменитая корчма из «Бориса Годунова» находилась в Можайске).
Окружение Кунцева было сильно перемешано:
например, Давыдково, Троекурово, Очаково, Мазилово входили в кунцевскую свиту,
а дачные поселки Баковка, Немчиновка – в Московскую. Впрочем, Баковка была еще и всесоюзным центром по производству
изделия №1, самого противозачаточного
средства победившего пролетариата. Когда (накануне войны) Сталин запретил под
страхом больших сроков аборты, а жилищное строительство, и до того хилое,
сильно приостановилось из-за лихорадочной милитаризации экономики, пришлось
построить Баковскую фабрику резино-технических изделий, где из отходов
парашютного, автомобильного и прочего военного производства наладили
изготовление наших пуленепробиваемых презервативов.
Само название Кунцево говорит о том, что места эти
были лесными, славились промыслом куницы и что в этом месте был торг куньими
шкурами. Куницы и белки, до появления металлических денег, были валютой страны.
Куньи и бельи «купюры» могли быть
делимы на четыре части, «ногаты». От ногат и пошло правило «2-4» в русском
языке: два рубля, три стола, четыре книги (единственное число), но пять стульев
(множественное число). После 2-4 идет родительный падеж по той же причине, по
которой мы говорим и пишем первое мая, десятое июня, тридцатое января, упуская
ненужное теперь, но обязательное когда-то слово «число» – первое число мая,
десятое число июня тридцатое число января. А в 2-4 пропущено слово «ногата»:
две ногаты рубля, три ногаты стола, четыре ногаты книги, а дальше шли уже не
ногаты, а просто множительное число. Кунцево, таким образом, было одним из
«монетных дворов» тогдашней Московии.
Известно было село с середины 15-го века. До
революции входило в Московский Манчестер, как и большинство подмосковных
фабричных поселков и сел. В советское время, когда текстильный край стал
приложением сугубо женского труда, возникла идея, чтоб бабам было нескучно, то
есть из сугубо стратегических соображений,
дополнять инфраструктуру этих поселений гарнизонами, военными объектами,
оборонкой. Кунцево в этом отношении – не исключение.
Городом Кунцево пробыло недолго – с 1925-го по
1960ый год. Все, что было до советской власти, практически исчезло и не
сохранилось. Расположение на трассе Минского шоссе, построенного перед войной
как будто специально для немецких танков (вторжения своего лучшего друга
Гитлера Сталин, действительно, не ожидал и строил дорогу дружбы), оставило город без выраженного центра –
слишком продувная трасса.
Культурным центром Кунцева можно считать кинотеатр
«Бородино», сквер вокруг него и какая-то социалка окрест. Питейных заведений,
кафе и ресторанов, в Кунцеве было удивительно мало, а те, что были, были совершенно
непривлекательны. Народ пил, в основном, дома. Конечно, сейчас все резко
поменялось, даже в Кунцеве, но я теперь живу в маленьком, раза в три-четыре
меньше, чем Кунцево 60-70-х годов, городишке, где на 30 тысяч жителей около ста
ресторанов, забегаловок, пивнушек, фаст-футов и пиццерий, полсотни отелей,
несколько многозальных кинотеатров, десяток театров, дансинги, массажные
кабинеты, три десятка художественных галерей, десятка два музеев, два базара,
огромный торговый центр и куча всякой туристической развлекаловки, а молодежь
жалуется, что город скучный, пойти некуда и все расчитано не на них, а на
пенсионеров.
Торговля также была размыта и распластана по всему
городу. Из крупных магазинов, куда приезжали и из других мест, всего два:
универмаг на пересечении Можайского шоссе и Витебской, а также хозяйственный в
самом конце, у окружной. Кунцевский рынок, расположенный также весьма асимметрично,
где-то в углу и в конце города, особой бойкостью никогда не выделялся.
Улицы Кунцева имеют два типа происхождения: когда
город закладывался в 20-30-е годы, им присваивались имена местных
р-р-революционеров: Петра Алексеева, Артамонова и других, которых теперь уже
никто не знает и не помнит. В 60-70-е, когда Кунцево стало застраиваться,
большая часть улиц была названа в честь белорусских городов и мест: Витебская, Беловежская,
Бобруйская и так далее.
Застройка города также хорошо этапирована: от
царского режима осталось всего несколько зданий, да и те – промышленного
назначения. Практически исчезла и вся архитектурно-строительная туфта
сталинского периода: она ведь была рассчитана не более, чем на 20 лет. Хрущобы,
которым также пора на снос, уже по сорок лет – это их период полураспада. Небоскребы
Давыдкова (о них – особый разговор через пару строк) смотрятся еще неплохо, как
и голубые громады 80-х на Витебской и прилегающих улицах. Наконец, новейшая
эпоха наляпала тут и там престижных билдингов кочующие стада.
Высотки Давыдкова, скрывающие за собой убогие
пятиэтажки «массовой застройки» (я жил там недолго, но бурно в сомнительном
качестве мужа своей первой жены, царствие ей небесное), предназначались для
тех, кому не достались престижные апартаменты на Калининском: мелкой
министерской шушере и элите отраслевых наук, процветавших у загнивающих
министерств. Так случилось и сложилось, что жилье в нашем отечестве стало привилегией,
странной привилегией. Даже самое паршивое жилье, какие-нибудь балки на БАМе, и
те были привилегией, а уж квартиры в центре Москвы, да еще в престижном доме –
это можно только получить, а купить – ни-ни. Какой-нибудь затрапезный депутат
Государственной Думы, шизоид и отморозок по образованию, получает в Москве
шикарнейшее жилье – и не на четыре года своего отсутствия или сна в Думе, а
навсегда, пожизненно и даже посмертно, хотя кругом битком народу, гораздо более
достойного, чем этот ублюдок, потерявшего всякие надежды на нормальное
человеческое жилье. Эта ситуация – одно из самых долгоиграющих последствий
жилищной политики большевиков в самом начале советской власти. Жилье перестало
быть в начале 20-х годов частной собственностью и превратилось в средство и
орудие власти, реальной власти над людьми. Чтобы получить квартиру при
советской власти, мало было отстоять в очереди несколько лет (порой – два-три
поколения, как, например, в Новороссийске, где я застал в 1988-ом году
очередников 1948-го года), надо еще долготерпеливо проявлять и доказывать свою
лояльность к властям, демонстрировать примерное и и трезвое поведение, висеть
на доске почета и идти на другие фокусы
и трюки. Кооперативное жилье, возродившееся в 60-е годы, было доступно далеко
не всем, но даже купить кооперативное жилье – надо было постоять в очереди,
поучаствовать в лотерее этажности и испытать на себе все унижения приобретения
жилья. Жилье можно получить только прогнувшись, даже теперь и даже будучи
крутым русским: тут игры идут безошибочные, потому что, чтоб удержать власть,
придумана была система двойных цен: официальная и реальная. И это никогда не
кончится, потому что отдавать власть над людьми никому не хочется.
Скоростной городской транспорт (метро и
электричка) проходят не по жилым кварталам, а в недоступной стороне, жители же,
работающие, в основном, в разных районах Москвы, вынуждены давиться в
автобусах, экспрессах, принудительных экспрессах или тормозя у каждого столба. Нам,
жителям Давыдкова, расположенного на восточной окраине, было совсем худо: все
автобусы уже переполнены, а на работу все-таки надо, особенно зимой.
Зато, как удобно было ездить за грибами по
благодатной Белорусской дороге! Сядешь в первую утреннюю электричку, что идет
задолго до открытия метро, простоишь
(свободных мест все равно нет, даже в такую рань) почти до самого Можайска чуть
более двух часов – и в лес. А назад, с полной корзиной, в опять, как назло,
переполненной электричке, но зато, что от дома до поезда, что от поезда до дома
– всего полчаса мерного солдатского шага.
В октябре Кунцево рдеет рябинами. Нигде в Москве
нет такого красного октября как здесь. И потому зимой Кунцево пламенеет
красногрудыми снегирями, самой рождественской птицей.
В жизни не каждого, но многих такое было.
Мы работали вместе, дружили и веселились. И вдруг
однажды она сказала мне, что любит меня. И это было так сладостно и прекрасно. Так
необычно и возвышенно – я потерял голову, которую, признаться, и не имел. Она
Жила на Беловежской, у самой окружной. Мы почти всю предновогоднюю ночь
проболтали и процеловались по каким-то подъездам, и более – ничего, а потом она
пошла домой, а я пошел домой. Почему-то мои ботинки оказались промокшими, я
снял их и пошел в одних носках, примерзая к асфальту. И всего-то – километров
5-6, чуть более полутора часов утомленного ходу, но как же я устал отрывать
примерзающие к дороге подошвы! И как же погано меня встретили дома!
Мы до сих пор испытываем друг к другу нежнейшие
чувства, но молчим о неудаче нашей любви. .
Есть что-то языческое в локальном патриотизме, оно
и объяснимо: пока есть гений места, он притягивает к себе людей, неважно, они
родились здесь или приезжие. На окраинах Москвы таких мест все меньше и меньше.
Универсальный город уничтожает местные различие подобно тому как универсальная
иудее-христианская религия уничтожала античных богов, покидавших свои храмы,
жертвенники и вместилища и бежавших в
леса, на хмурый север, от неблагодарных людей.
Кунцево долго оставалось в языческом краеведческом
патриотизме, и одним из воплощений местного гения места был Эдуард Стрельцов. В
16 лет он стал любимцем московской футбольной публики и должен был ехать на
чемпионат мира завоевывать мир, ждавший и жаждавший нового кумира. Пылкий и гениальный юноша попал в
криминальную ситуацию: кажется, они (или он) изнасиловал дочь английского
посла. Парень сел в тюрьму, а жажду нового кумира удовлетворил бразильский
ровесник Стрельцова Пеле.
Стрельцов получил восемь лет, но сидел недолго и, еще
будучи в зоне, уже играл за глуховский «Труд». Отсидев положенное, Эдуард
вернулся. Конечно, это уже был совсем другой человек и другой футболист. Советский
футбол к его возвращению уже переживал унижение быть аутсайдером и середняком и
мирового и европейского футбола. И тут – стрелец, не тот стремительный и
безудержный, но другой, печально-опытный и умудренный. Новый Стрелец уже не
носился по полю, потеряв и волосы и скорость. Он не спеша гулял, дирижируя
игрой с гениальностью, равной его техники и финтам в молодости. Его знаменитые
пасы «пяточкой» стали легендой. Он видел поле с закрытыми глазами и читал игру
своих партнеров и противников до того, как они начинали свои действия. Он
забивал голы, много голов, но не пушечными ударами, которыми славился в молодости,
а изящно, красиво, артистично. Публика на трибунах неиствовала, когда играл за
московское «Торпедо» Эдик Стрелец, и нашлось бы много восторженных дам и дур,
готовых валиться под него, но Эдик, отмотавший восемь лет за сомнительное
изнасилование, предпочитал пить с друзьями в родном Кунцеве, где за
непочтительное слово в адрес этого гения места могли убить, запросто убить, к
лучшем случае – покалечить. В отличие от большинства других, весьма талантливых
и одаренных футболистов, Стрелец был природно интеллигентен и умен, в нем не
было ярко выраженного дебилитета, которым потрясал окружающих, например,
Галимзян Хусаинов, еще один футбольный самородок, но самородок только в
футболе.
Позже спортивным кумиром и даже отчасти гением
места Кунцева была команда «Крылья Советов», посягнувшая на гегемонию ЦСКА,
«Динамо» и «Спартака» в отечественном хоккее. Нападающая тройка «Крылышек»
Цицинов-Якушев-Цыплаков несколько лет входила в непобедимую сборную СССР и была
тотемом Кунцева.
Москва,
как и всякий гигантский мегаполис, пренебрежительно относится к неуниверсальным
богам и гениям места. Москва – типичный Иегова, Саваоф. Боюсь, что Москва давно
сожрала и кунцевских, и тушинских, и измайловских богов и эти, некогда окраинные
олимпы опустели и утеряли свое место в местном общественном сознании.
В школьной своей молодости я несколько раз летом
отдыхал летом у тетушки, в Белоруссии, в Витебской области. Возвращался я
обычно на борту грузовика, которую вел в Москву мой дядя Карп. Это сейчас, живя
в Калифорнии, я за труд не считаю проехать пятьсот-восемьсот миль – в Лас
Вегас, Лос-Анжелес, Сан-Диего или еще по каким пустяковым делам. А тогда
пятьсот километров до Москвы казались огромным путешествием. Выезжали поздно
вечером или глухой ночью. Фары высвечивают побеленные стволы придорожных ив и
тополей. Я стою в кузове, ловлю ночной романтический ветер и -- ничего ведь нет в мире, только дорога. А
остальное – темень и мгла неизвестности.
А потом ляжешь меж ящиков с грузом на солому,
запрокинешь голову – звезды. Большие-большие, как глаза любимой девушки. Орешь
в одиночестве и радостном остервенении все песни подряд, и так пылко и радостно на душе.
Еще ночью остановка у памятника Зое,
бензозаправка. До Москвы, стало быть, осталось 70 километров. Здесь де поворот
на романтическую Верею.
И уже не смыкаешь вежды, потому чти наши глаза
становятся веждами, когда мы не просто смотрим ими – мы ими входим в мир.
Вот, наконец, и Кунцево, почти московские дома и
почти московская суета людей. Я все также лежу навзничь и нараспашку в кузове,
головой к Москве, вот слева поплыл силуэт Университета, неужели я когда-нибудь
буду учиться здесь? – вот штрих-пунктир дороги на Сталинскую дачу, и за каждым
кустом мнится автоматчик, вот, наконец, два здания на Кутузовском, въезд и ворота
Москвы. В правом из них долгие годы будет жить Брежнев, которого я еще не знаю,
а теперь – Дорогомиловка, Бородинский мост через Москву-реку, высотное здание
на Смоленской, обрубок идеи Жолтовского, твердыня советкой дипломатии и
твнешней торговли, мы сворачиваем налево, по Маяковке, ныряем под памятник
«Облаку в штанах», в первый в Москве тоннель, выскакиваем опять, сворачиваем
направо в Орликов переулок, где находится Министерство сельского хозяйства
СССР, дядя Карп идет отмечать командировку и сдавать привезенный им с
Долженской биофабрики спирт, потом он возвращается и мы едем мимо трех вокзалов
по Стромынке в Измайлово, где все так знакомо и сладко после долгого летнего
отсутствия. Мы едим летний борщ, рыночные сливы и абрикосы, в окне стоят повзрослевшие
подсолнухи и заветрившийся в августовской пыли фиолетовый вьюнок.
Да, самая интересная достопримечательность Кунцева
– Сталинская дача, где этот человеконенавистник вел уединенную, полную страхов
и угроз жизнь.
Дорога к даче шла параллельно Можайскому шоссе и
хоронилась от чужих глаз складками местности и деревьями. Сама дача расположена
в хвойной борку на крутом берегу Сетуни. Рядом – привилегированный госпиталь. Мы
сидим на апрельском солнцепеке, спиной к глухому забору угрюмой и замкнутой
жизни сдохшего тирана, беспечные и покусывающие пошехонский сыр под простое и
беспородное белое столовое:
- Хорошо-то как!
- Конечно, хорошо, и никто не шебуршит за забором.
- И не стреляет в нас сейчас.
- А ведь могли бы.
Сталин, которому врачи обещали бессмертие, о своем
захоронении не побеспокоился и потому
вынужден был лежать бок о бок со своим учителем, да и то недолго. Хрущев, дурак
дураком, а о смерти помнил и потому затеял было строить на месте огромной зоны,
что в тылах Университета, между проспектом Вернадского и Мичуринским
проспектом, Пантеон, куда собирался
уложить всех лидеров мирового коммунизма, но первым лечь самому. Это была
последняя, прощальная вспышка уже почившего в бозе Коминтерна. Политически
Хрущев не дотянул до собственной смерти и потому Пантеон даже не начали
строить.
По сравнению с Хрущевым, Брежнев был полный дурак,
но о своем похоронном приоритете не
забывал и начал строить на Троекуровском кладбище, в кунцевских задворках, у
Окружной, свой Пантеон, уже не интернациональный, а для своих, но непременно,
чтоб лечь туда первым. Брежневу чуть-чуть не хватило времени и денег, поэтому
Пантеон не достроили, а самого инициатора пришлось хоронить скромно, у
Кремлевской стены, как простого деятеля коммунистической партии. Все
последующие кремлевские мечтатели уже не мнили себя лениными и, если здоровье
позволяло, хапали на жизнь, свою и своих внуков до десятого колена.
Есть в Кунцеве и свое, Кунцевское кладбище. В 80-е
мы хоронили здесь Володю Киселева, типичного московского интеллигентного
циника. Он был по образованию не то историк, не то философ – в советское время
работники идеологического фронта были почти неразличимы. Кандидатская у него
была на тему «Роль комсомольской организации Тамбовской области по формированию
коммунистической идеологии советской молодежи в период между ХУ и ХУ1 съездами
ВЛКСМ», причем писать и защищаться надо было быстро: между съездами всего пять
лет. Тогда таких диссертаций было море. В коминтерновском институте мирового
международного рабочего движения защищалась в свое время докторская «Опыт
соцсоревнования в странах-членах СЭВ», абсолютно жульническая работа и написана
была жуликом. Само время требовало тогда пройдох, жуликов и циников. Володя
читал в каком-то ВУЗе научный атеизм, ездил по стране с лекциями от общество
«Знание» на эту тему и, если бы не скоропостижная смерть от рака, сейчас читал
бы в том же ВУЗе историю религий или еще что-нибудь типа закона Божия.
Кунцевское кладбище специализируется на генералах,
которым отведено несколько гектаров территории. Похороны – дело скучное и
утомительное. Вот я и прошелся по рядам могил наших генералов и понял, что это
– самая смертельная и опасная профессия в мире. Средний срок пребывания в
генералах – три-четыре года. За это короткое время молодой генерал успевает
только построить дачу, трахнуть пару
секретарш, смотаться в Крым во Фрунзенское и несколько раз выехать на охоту,
где его чаще всего и находит смерть. Все остальные блага приходят посмертно и
не к генералу, а к его семье: казенная квартира, пенсия, паек, путевки.
Суета все это.
Ливень, капли пузырями,
Протекают лужи и дороги,
Радуги кусок над нами
Оббивает Божии пороги.
Мы промокли до последней нитки,
«Что, в кино? Но я не сумасшедший»
Прячешь ты украдки и улыбки.
Ты теперь иная, я же - прежний.
Вот и осень: август, звезды, грозы,
С тополей слетает желтый гений,
Вот и все: надежды и угрозы,
И усталость наших отношений.
«Все пройдет» – и ты права, конечно.
Ты пройдешь, во снах или стихами.
Дом твой на Верейской, на конечной,
В памяти моей под дождь стихает.
И когда-нибудь опять дожди начнутся,
Буду я влюбленный и отпетый.
И рябины будут также гнуться,
Говоря другим про наше лето.