ДЕШЕВО И СЕРДИТО

Существует две версии происхождения топонима Дорогомилово.

Первая: так названо поселение на левом берегу Москвы реки, там, где теперь улица Плющиха и примыкающее к нему высотное здание Минвнештогра-МИДа, по имени первого своего владельца боярина Ивана Дорогомилова в 13-ом веке.

Вторая: в конце 16 века на правом берегу возникла слобода вяземских (Малые Вяземы – станция Белорусской железной дороги) ямщиков, которые, в отличие от московских ямщиков, привыкших работать «дешево и сердито», возили «дорого, но мило».

Я думаю, эти две версии вполне совместимы и подтверждают одна другую. Во всяком случае, сервис на уровне «дорого, но мило» у нас редок и контрастен всеобщему «не нравится – не ешь!». Впрочем, в столицах «дорого, но мило» мало-помалу внедряется и даже процветает.

По сравнению с шоссе Энтузиастов, Щелковским, Ярославкой, Волгоградским, Рязанкой и другими выходами из Москвы восточных румбов, Минка и ее начало в Дорогомилове, Кутузовский проспект, помпезен и шикарен. Нам задом к своей стране не стыдно, нам важно, чтоб Европа видела нас во всей нашей красе, хотя, конечно, Европа, пока не появились Соединенные Штаты, – исконный и верный враг России и, конечно, Москвы. Коктейль из ксенофобии и подобострастия – характернейшая черта русского характера и российской политики, затвердевшие в каменном облике Кутузовского проспекта.

Со Смоленского моста город обывается на левый берег тремя мостами: Бородинским, переходящим в Дорогомиловскую улицу, Калининским, от которого начинается Новодорогомиловская или Кутузовский проспект, и метромостом. Вторая линия метро от Кремля до Киевского вокзала чем-то не понравилась Сталину и линию законопатили более, чем на двадцать лет и даже прорыли параллельно ей другую линию, что расточительно даже для Сталина.

Левобережье встречает нас шикарной и малолюдной набережной Тараса Шевченко с памятником кобзарю в позе упрямого быка, Киевским вокзалом, а по краям этого великолепия – два предприятия, никак не вяжущиеся с этой помпой: слева – Дорхимзавод, долгие годы отравлявший окрестность отходами, вылетающими из высоченных труб, справа – Бадаевский пивзавод.

Между Дорогомиловкой и Кутузовским, пока они не сольются, – Украинский бульвар, поросший огромными домами для иностранцев, живущих и работающих в этом квартале. Здесь же – один из лучших московских художественных салонов. С крыш одного из этих домов CNN позорной осенью 1993 года снимало танковую атаку войсками Ельцына беззащитный Белый Дом, первый и последний символ парламентской демократии в России. Позор не только в том, что это случилось и что такое немыслимо ни в Европе, ни в Америке, ни даже в самой темнозадой Африке, а то, что снимать это позволили только CNN, а собственные СМИ помалкивали в тряпочку, наказанные за возможную нелояльность к непросыхающему самодуру.

Кутузовский проспект начинается с гостиницы «Украина», последнего шедевра торт-архитектуры сталинской эпохи. Было в Москве такое странное управление – высотных зданий и гостиниц. Кажется, оно неформально входило в УД ЦК КПСС, хотя, возможно, и значилось в структуре Моссовета. Этому управлению принадлежали все номенклатурные гостиницы и все блатное жилье, с охраной, портье и прочими привилегиями. Так вот, Кутузовский почти целиком принадлежал этому ведомству. И самым знаменитым домом был №26, где жил дорогой Леонид Ильич. Теперь в этой квартире бедствует бывший профессор Плехановского института народного хозяйства Хасбулатов.

В этом доме я часто бывал одно время: здесь жил сынок какого-то профессора сталинского периода, которому я писал диплом. Дипломная работа оказалась очень неплохой – о системах городских поселений Черноземного Центра. Этот бездарь сдал его на четверку, потому что никак не мог освоить содержание. У него все было в жизни неудачно и коряво, включая отношения с женщинами и машинами, но единственное, что было у него великолепно – кофе. Изумительный и ароматнейший кофе, который он наколдовывал в самой обыкновенной турке на самой обыкновенной газовой плите.

На стрелке Кутузовского и Дорогомиловской – кафе «Хрустальное». Однажды, в зимнюю вечернюю холодрыгу, здесь пел Высоцкий, а мы, изгои и забулдыги, которым в этой жизни ничего не дано, кроме выпивки, тщетно пытались прорваться на этот концерт и, золушки Москвы, лишь ловили тени гуляющие по огромным окнам кафе.

Теперь эта площадь перед кафе называется площадью Победы. То ли над Наполеоном, то ли над Гитлером. Это неважно, важно, что не проиграли, а, если б проиграли, уже давно бы пили бургундское или баварское.

На правой стороне (если ехать из центра) было также несколько шикарных магазинов: «Голубой огонек», «Универмаг», «Ковры», рыбный, хозяйственный, посудный, «Кулинария» от ресторана гостиницы «Украина». Теперь в этом пейзаже не хватает пивбара «Украина», первого московского пивбара (до того были все пивзалы, пивные и просто пивнушки с пивняками), где мы впервые попробовали креветки и быстро полюбили их). Последним в этом ряду, перед железной дорогой и нынешней автострадой Третьего кольца, шел «Гастроном», около которого непременно останавливались, выезжая из города.

Отправляясь на пару недель в колхоз за Можай, остановились веселым бабьем летом 1966 года и мы, молодежь института географии АН СССР. Нас, молодых, всего-то было в институте 50 человек, 10% от числа сотрудников, и половина была отправлена просеивать по ночам на току преющее зерно. Мы высыпали из автобуса докупить и прикупить. Перед нами в очереди за вином стоял парень, наш ровесник. Интеллигентный и тихий, он накупил немерянное число бутылок и стал совать их нам, каждому: «У меня жена умерла. При родах. Вместе с ребенком». Прошло уже много лет, а тот парень не идет у меня из головы. И чего это я не бросил тогда родной коллектив и не остался с ним заливать его невероятное в наши дни горе?

Гастроном тот стоял (и стоит) на углу. Если завернуть за угол, то в конце дома доберешься до кинотеатра «Киев», переоборудованного под театр-студию Петра Фоменко. Дальше открываются стылые просторы Третьего Кольца, Западного порта и кручи, на которых когда-то, до почти конца 50-х находилось мусульманское кладбище. Уже построены были огромные дома для номенклатурной челяди, а во дворах все еще валялись и стояли оскверненные камни надгробий.

Где-то неподалеку находилась и знаменитая «Братская могила» 300 воинов, погибших на Бородинском поле. Их могилы перенесли за Панораму. Странно, почему их было только триста: русская армия потеряла в том бою несколько десятков тысяч человек. Впрочем, у нас отношение к павшим героям и просто воинам странное: даже эти триста непоименованы, как непоименованы похороненные на Преображенском кладбище умершие в московских эвакогоспиталях в 1941-45 годах: на них ведь на всех были заведены «истории болезни», можно было ведь эти фамилии вынести на общую могильную плиту, не сразу, так хотя бы после победы. Да что там, солдаты: могила князя Багратиона, расположенная в его имении, была загажена и осквернена, очевидно, отцами и дедами нынешних шарик-патриотов.

Здание гастронома и то, что стоит на другой стороне, образуют парадный въезд в Москву: город при Сталине обрывался здесь. Наверху каждого из этих двух домов – декоративная башня, очень неудобная для жилья, но идеальная для размещения пулеметного или артиллерийского расчета, в случае, если опять придется встречать дорогих гостей с Запада: Наполеона, Гитлера или еще какого Буша.

За мостом через железную дорогу – Панорама Бородинской битвы с мемориальным комплексом, избой, в которой проходил совет в Филях и огромной Триумфальной аркой, установленной здесь к какой-то очередной годовщине..

Странная это была война, с Наполеоном. Верховный главнокомандующий, император Александр 1, в войсках не был и даже директив толком не давал. За всю кампанию – всего одно крупное сражение, победу в котором до сих пор не знают, кому присудить. Сдали Москву, чтоб устроить в ней пожар для французов. Странно все это. Да и была ли она, война эта? В смысле – война ли это была? Ведь Россия и Франция были союзниками. В Тильзите оба императора назвали друг друга братьями, поклялись в вечной дружбе и подписали договор, согласно которому Наполеон «уступал» России шведскую провинцию Финляндию, а Россия, в благодарность за это должна была принять участие в континентальной блокаде Англии. Но не приняла. Наполеон с полумиллионной армией вошел в страну, долго аукался в поисках своего названного брата, недоаукался и вынужден был, под напором холодов и мелких террористов (партизан), уйти, оставив в России почти всю армию. 10 тысяч человек – вот, что осталось от непобедимой.

На Триумфальной арке Москва кончается. Далее идут сады, за садами – Фили, Кунцево и далее вплоть до корчмы на ливонской границе. На горизонте маячит какое-то нелепое сооружение, а ведь раньше там была знаменитая Поклонная гора.

Мы переходим Кутузовский, чтобы вернуться в центр.

Дома 40 и 41 – также ворота Москвы, но уже хрущевской. В доме 41 – когда-то престижный универмаг. В этом доме жил мой университетский однокурсник по кличке Папа, потому что он был на 10 лет старше нас, салажат.

Уже после университета встречаю я как-то на «Кутузовской» Папу. И без того худющий, он выглядел как ходячие мощи.

- Пап, ты чего?

- Жену на сохранение положил, уже третий месяц лежит.

- Ну, и что?

- Она, уходя, сварила мне щей, целую кастрюлю. Я их разогреваю, тарелку съем, а потом столько же воды из чайника туда добавлю. Не щи уже, а сплошная вода.

Я пошел к нему, вылил эту мутную жидкость, сварил еще одну кастрюлю похожих щей:

- Ешь, Папа, поправляйся, и не забудь, что пеленки гладят с двух сторон.

Несколько месяцев я прожил здесь, в комнате приятеля в коммунальной квартире. Мы жили среди хаоса чужой мебели, на полу, я писал стихи и учил молодежь бизнесу. Романтику жизни нарушали тараканы, которых было здесь несметно. Они ползали по старухе-соседке, и та не обращала на них никакого внимания. Я ненавидел эту старуху за небрезгливость к рыжим жирным тварям. Скоро нас выперли с фатеры.

За «Кутузовской» до самой площади Победы идут дома одной архитектурной идеи: это Каганович построил комплекс для своей железнодорожной элиты. Меж домами – два кинотеатра, один из которых назывался «Пионер», а другой – «Призыв». В тылах этого касакада, между киевской железной дорогой и Кутузовским, сплошные общаги и коммуналки, выросшие из общаг: типичная для Москвы ситуация: парадная витрина и грязные угрюмые задворки за нею.

У меня было несколько первых любовей. Первая – еще ленинградская, детсадовская. Эта девочка Нина умерла весной 48-го года от голода, вместе с мамой. Они ждали погибшего на войне летчика. Потом, в Тамбове, когда мне было уже семь лет и я пошел в школу, я влюбился в соседскую Катю. Мы катались с ней по траве и задыхались в разнотравье, веселые и шальные. В 4-м классе, уже в Москве, мужские и женские школы объединили и я вместе со всем классом влюбился в Галю Рыбкину, что для меня продолжалось до 9-го класса, а потом, в 9-ом, новенькая отличница Лариса Салуквадзе прислала мне записку на вечере, и это была тоже первая и тоже ненастоящая любовь, а в 10-ом классе пришла трагическая настоящая любовь с Наташей, а в Университете на первом курсе была Анюта Станиславская, которая была первой университетской любовью. Анюта жила на улице Дунаевского и мы с ней прошагали Кутузовский из края в край много-много вечеров и ночей, а потом пришла первая настоящая любовь, и я женился.

На углу Большой и Дорогомиловской и Брянского переулка надо непременно свернуть направо. Предварительные кассы Киевского вокзала с ночевками за билетами до Одессы – это неинтересно. Далее – Дорогомиловский рынок, знаменитый своей лавкой субпродуктов. Ну, где еще в Москве можно было купить при Брежневе свиные ножки, рубец, бычьи хвосты и прочий ливер? Напротив рынка – пятиэтажное школьное здание: Дорогомиловские бани, паршивые, признаться. Бани. Но это все тоже неинтересно. В этот переулок стоит нырять (и мы ныряли) совсем не за тем. Напротив касс – знаменитая двухэтажная стекляшка КПЗ «Сайгон». КПЗ – это киевский пивной зал, эпоха и эпопея в жизни целого поколения.

Бывало, зимой, в секущую метель, выскочишь с работы пораньше, еще до обеда, отстоишь небольшую очередь, захватишь стол у окна и сосешь пиво с креветками, скумбрией или горячими сосисками с жареной кислой капустой. Пьешь и выглядываешь свою компанию, которая уже собралась и пробивается ко входу сквозь плотные заснеженные спины. Подбежишь к гардеробщику, сунешь рябчик в проворную длань: «Дядя Витя, вон те трое – со мной. Столик уже занят». И начинается неторопливый гудеж, и быстро устанавливается баланс: одна кружка – один подход к писсуару, и быстро и незаметно накатывает кайф и зимний вечер, и мы допиваем по последней, которая шестнадцатая (а у меня – двадцать четвертая, потому что я раньше пришел), и мы выходим почти последними и растекаемся по покачивающейся с пива Москве.

«Когда фонарики качаются шальные,

и вам из дому неохота выходить»

метели мокрые, и все дома слепые,

и путь домой мне некого спросить.

А есть ли он: мой дом и путь до дома?

А, может быть, моя судьба – вокзал?

Мне по душе – через тревогу дрема,

И в суете перрона карнавал.

Кому безлюдье площадей – угроза.

Мы жили там, навеки молодые,

В дождях, в пыли, в постах и на морозе,

«когда фонарики качаются шальные»