Бульварное кольцо возникло в конце 18 века. В 1775
году Екатериной П было принято решение сломать стены Белого города с
одиннадцатью воротами. Не знаю, какими соображениями пользовалась царица и
пользовалась ли ими вообще. Сегодня ее запросто можно обвинять в разрушении
культурно-исторических памятников Москвы и в искажении исторически сложившейся
планировки города. Но мы царей за такое самоуправство не привыкли корить, мы
даже мэра за это не корим: пущай!
В 1786 году был закончен первый, Тверской бульвар,
а после пожара 1812 года новостройка была закончена за каких-нибудь полсотни
лет. Потом это много раз еще перестраивалось и переделывалось и продолжает
перестраиваться и переделываться, но так уж на Москве стало привычным – ничего
законченного и завершенного.
Мне все-таки, однако, кажется, что за
решением сломать Белый город была не
только царицынская дурь или транспортные резоны. Был в этом и огромный смысл. Россия
расправляла свои имперские плечи, из пустыря Европы превращалась в ее мощную и
зловещую тень. И очень не хотелось русским царям, чтобы люди помнили: Москва в
тяжелые для страны годы подчинения Орде была верным и преданным форпостом
золотоордынского могущества. Стены и башни Белого города обращены не на юг,
против мамаев, а на север – против Белой (независимой от Орды) Руси. С юга
Кремль был беззащитен и от него бежали наезженные дороги: Ордынка, Полянка – в
далекое Дикое поле, к хозяевам.
Башни Белого города имели не только
военно-сторожевое значение. Через них бежали ручьи, часть из которых питали
горожан водой, а другая часть была сточной. Так, например, через Покровские
ворота протекал ручей, спускавший в Поганые пруды нечистоты этой части города. Лишь
много позже пруды были спущены, вычищены и переименованы в Чистые.
На месте ворот образовались бойкие торговые
площади, а между ними и, соединяя их – бульвары, самая романтическая и
поэтическая часть Москвы и не только потому, что здесь поставлены памятники
Пушкину. Гоголю, Грибоедову, Есенину, Высоцкому (а также примкнувшим к ним
Тимирязеву и Крупской). Сколько фильмов наснято на бульварах, сколько девушек
перецеловано и сколько пылких чувств излито под извечно ласковыми кленами и
липами милейших бульваров.
Бульварное кольцо – третье из семи колец Москвы
(первое – кремль, второе – Китай-город, четвертое – Садовое, пятое – Окружная
железная дорога, шестое – Камер-Коллежский вал, ныне превращаемый в «третье
кольцо», седьмое – МКАД; есть еще четыре внешних кольца: бетонка (в 10
километрах от МКАД), железнодорожное кольцо (в 100 километрах от центра
Москвы), Золотое кольцо в 200-300 километрах от Москвы и, наконец,
государственная граница, но это уже не кольцо, а очертание говяжьей туши).
Пожалуй, я не буду устраивать из этого рассказа
экскурсию – желающим освежить историю до доскональности и каждого дома весьма
рекомендуются путеводители Юрия Федосюка, большого знатока и любителя здешних
мест. Мы ж просто прогуляемся по ним, вспоминая и сочиняя на ходу собственную
или придуманную тут же историю.
ЯУЗСКИЙ
При слиянии Яузы с Москвой рекой горбатятся два
моста: маленький через Яузу – Астафьевский, и большой через Москву реку –
Устинский. На самой стрелке – жилой высотный дом для элиты, заселенный теперь
потомками элиты. Эти потомки – отличная иллюстрация к старинной идее Платона о
том, что с каждой новой репродукцией элитные свойства теряются, что мир и люди
из-за этого мельчают и становятся все хуже.
Я был в этом доме всего раз: жилье нелепое,
неудобное, какие-то кельи и комнатушки, в каждой стене либо дверь, либо окно, в
котором то чье-то бетонное плечо торчит, то обгаженное воронами весло.
Когда-то в доме был свой, закрытый для
посторонних, клуб. Теперь в нем кинотеатр «Иллюзион» для ностальгии по
трофейным фильмам и не менее трофейному детству, выигранному у войны. Еще в
этом доме есть гастроном и булочная, когда-то блатные, а теперь совсем
обыкновенные. Жизнь замечательных людей утеряла литературную и бытовую
привлекательность, превратилась в гнойную тусовку, участвовать в которой и
нелюбопытно и тошнотно любому нормальному человеку.
Яузские ворота были самым строгим московским
карантином, потому что с востока шел самый зачумелый и овшивевший люд. За Яузой
начинается Вшивая (или Швивая) Горка с
банями, пропарочными и вошебойками, а в сторону Кремля и Старой площади идет
Солянка и несуществующий более Хитров рынок, куда Гиляровский водил по
ночлежкам актеров МХАТа, чтоб те въехали в атмосферу «На дне». Здания двух
знаменитых кабаков-притонов «Сибирь» и «Каторга», кажется, еще существуют.
Более того, в одном из них недолгое время располагался отдел экономгеографии
СССР академического института географии. Потом отдел переехал на другой конец
Бульваров, к Сивцеву Вражку. Была одно время такая политика Моссовета –
превращать жилые помещения, которые были до революции нежилыми, опять в
нежилые. На этом потом здорово сыграли в эпоху московской приватизации, самой
мошеннической приватизации всех времен и народов.
Яузский бульвар, пожалуй, самый невыразительный. Он
возник последним, в 1823 году. С бульвара сбегает шустрая «Аннушка», грохоча и
скрежеща по кривым рельсам. Бульвар круто уходит в гору – и мы начинаем путь
мимо домишек и настоящих домов, к
следующему бульвару. Подъем тяжел и крут, как эта история:
Послала мать
Нюрку в булошную взять хлеба и сушек. Дала ей серебряный рубль с назиданием:
«сдачу-то, дура, пересчитай хорошенько, чтоб непременно шесть гривен дали и
семишник один, два раза пересчитай, не донесешь хоть копеечку – убью, вот этим
поленом, прости Господи, убью». Запахнула Нюрка драную свою шубейку и выскочила
в раннемартовскую мерзость Яузских ворот. До булошной от их полподвала – рукой
подать, вон она, только трамвай перейти. Зажимая холодный рубль в кулаке, Нюрка
пустилась через бульвар, не заметив, как выскочил с Солянки лихач и чуть не
сбил ее. Нюрка руками всплеснула и рубль – ах! – вылетел из разжатого кулака и
провалился в снег. Нюрка сначала не поверила и не сообразила ничего. Она ж
видела, куда рубль сиганул и к тому месту! А его и нет. Ну, нет его. Сдуру-то
она затоптала то места, стала ногой рыхлую мерзость ковырять, а из-под нее –
вода, черная аж. Какой тут рубль? Нюрка весь снег перерыла, зубами была готова
его драть, лишь бы рубль нашелся. Что делать-то? В булошную – с чем идти? И
зачем? Домой – так ведь мать прибьет до смерти, точно прибьет.
Ничего не понимая и не соображая, Нюрка стала
бегать: от дома до булошной, от булошной – до моста, от моста – до дому. А
мать, думала Нюрка, уже совсем завелась и извелась: ни Нюрки, ни денег, ни
хлеба.
Начало смеркаться, синим таким зябким сумерком,
зажгли газовые фонари, тут уж тот рубль проклятущий и вовсе не разглядишь. Нюрка
совсем иззябла и продрогла, и так пусто, так горестно на душе стало, так
больно. Она опять оказалась на мосту. По Яузе плыли льдины и воняло сырыми
помоями. Нюрка долго всматривалась в мутную темень нестоячей воды, потом
перелезла через парапет и только когда уже летела в эту гнилость, вспомнила про
Бога.
В утреннем выпуске «Московских ведомостей» в
разделе «Происшествия» появилось коротенькое сообщение: «Вчера в шестом часу
вечера с Астафьевского моста в Яузу
бросилась 12-тилетняя девочка. Утопленницу удалось выловить баграми, но, к
несчастью, мертвую. Начиная с Масленицы, это уже третий случай самоубийства на
Москве».
ПОКРОВСКИЙ
Пожалуй, Покровский – самый нежилой бульвар. Его и
строили, как казарменный и присутственный. Он отделяется от Яузского Воронцовым
полем, долгое время простоявшим как улица Обуха (не того, что плетью не
перебьешь, тот маленький был, а этот – Большой, он самого Ленина от эсерской
пули и прочих головных болей лечил). Кончается же Покровский бульвар на
Маросейке, она же Чернышевского, Покровскими воротами, которые называют еще
Хохловской площадью. Судя по всему, англичане, хохлы и армяне были самыми
близкими друзьями России и Москвы – их подворья (посольства) ближе всех к
Кремлю. Немцы и французы, кстати, тоже недалеко от Кремля расположились. А вот
белорусского подворья, в пику батьке Лукашенке, на Москве сроду не было.
Покровский продолжает быть казенным: справа тянется
громада, заполненная министерствами и главками, здесь когда-то работал мой
отец. Его секретарша печатала мой диплом по 10 копеек за страницу (теперь
только писатели получают такие гонорары, компьютерные машинистки дерут за
страницу чуть не по доллару). Здесь же на бульваре располагается редакция
Большой Советской Энциклопедии. Самая драматическая страница истории этой
редакции – Сталинская. От тома к тому резко менялся редакционный совет,
переходя в разряд врагов народа, только главный редактор и стукач, Отто Юльевич
Шмидт, оставался неизменно у руля, сдаваемого им коллектива на протяжении
издания всех томов. С томами тоже была та еще канитель: необходимо было изымать
из предыдущих томов бесконечных троцкистов, а вместе с ними менять концепции и сюжеты не только истории и
политических событий, но и науки, литературы, искусств, потому как враги засели
везде.
В здании практической академии коммерческих наук
(в дореволюционной России коммерческое образование было одно из лучших и по
учебникам тех времен можно учиться даже сегодня, настолько они фундаментальны)
теперь военно-инженерная академия. В отличие от Михайловского
военно-инженерного училища в Петербурге, отсюда не вышло ни одного
Достоевского, а для чего еще нужно военно-инженерное образование, я не знаю.
Конечно, есть здесь и жилые дома – прекрасный и
добрый фильм был об этом – «Покровские
ворота». Здесь и впрямь люди живут дружно.
Мой приятель живет на Покровке. Трехэтажный дом,
бывший когда-то доходным, теперь и уже
восемьдесят лет кряду – коммуналка. Заткнутый меж подворотен, изношенный
донельзя и требующий уже не ремонта, а простого сноса, он никому не глянулся в
наш жадный век.
Приятель
мой живет в своих двух комнатах уже четвертым поколением простых и ни на что не
претендующих в этой жизни инженеров. Все соседи, еще восемь семей, – такие же
бедолаги, настолько бедолаги, что не могут добиться признания своего дома
аварийным, а потому подлежащим расселению. Слесаря-сантехники, конечно,
приходят по вызову, но дальше смены прокладок в кранах не идут: тут только
тронь – затопит по подвалы.
Когда началась перестройка, обитатели дома поняли,
что надежд на улучшение больше не будет, все их райисполкомовские и
ведомственные очереди пропали вместе с райисполкомами и ведомствами, письма и жалобы больше писать некуда,
последний шанс упущен на последних советских выборах. Настала демократия.
Дочка моего приятеля, Маша, училась в моем классе
– я вел в их школе основы предпринимательской деятельности для
старшеклассников. Ничего выдающегося, кроме породистой еврейской рыжины в
волосах и изобилия веснушек, она из себя не представляла, тихоней выслушивала
уроки, аккуратно выполняла все задания и на вопросы отвечала правильно, что в
предпринимательском деле, строго говоря, неверно.
Как только она кончила школу, она исчезла. Напрочь.
У приятеля моего и у его жены голова почему-то не болела о девчонке, видно,
присутствие быстро наглеющего мелкого их доставало сильнее, чем ее
исчезновение.
А через полгода от нее пришла весточка. Она,
оказывается, организовала какую-то коммуну в Горном Алтае. Пусть коммуна –
слава Богу, нашлась и при деле.
От нее стали приходить более или менее регулярные
письма и однажды даже денежный перевод, что очень пригодилось моему приятелю,
потерявшему работу даже раньше жены.
Так длилось больше года.
В один прекрасный день она позвонила – из
Амстердама. В Голландии она организовала еще одну коммуну. Это уже было
любопытно. Мы нашли человека, которому можно было вполне доверять: он перегонял
подержанные мерседесы из Голландии в Башкирию. В очередную ходку он навестил
Машу и вот, что он поведал нам:
У Маши Возчиковой
(теперь – Мэри Фурман) – свой офис в деловой части Амстердама и сетевой
международный бизнес: она создает коммуны, основная цель которых – социальная
реабилитация неблагополучных семей, а также одиноких людей. Ее коммуны
разбросаны по всей Европе, в Америке, Канаде и Австралии. Каждый месяц
открывается по 5-6 новых коммун. Она снимает или скупает самые запущенные и
обшарпанные многоэтажки, переоборудует их в коммуналки, изготовляет
соответствующую мебель, белье и посуду,
проводит тренинг будущих коммунаров по освоению правил и законов коммунального
общежития, вплоть до пользования индивидуальными кругами в уборной, распределения
ответственности за смену лампочек в местах общего пользования и порядке
очередности мытья полов на кухне в зависимости от числа ртов в каждой семье.
Очереди в ее коммуны – на версту.
ЧИСТЫЕ ПРУДЫ
Чего это у нас, измайловской полушпаны, сложилось,
что на Чистых прудах непременно все разбиты по парам: романтические девушки – с
пошлейшими стилягами и извращенцами, а чистые и вдохновенные юноши – с
откровенными блядьми и шалавами. И что у них на Чистых прудах это именно так
принято и никак не иначе, и жизнь их проходит не за партой или в дворовых
драках, а в интимных танцах на босу ногу в расшикарнейших квартирах с торшерами
(мы слабо представляли себе, что такое торшер, наверно, что-то
суперпривлекательное и заграничное, вроде биде). Мы так – ни любить, ни
танцевать. И потому, появляясь на Чистых прудах, вели мы себя экстравагантно и
раскрепощенно, то есть, шли, понурые своими девятисезонными долгополыми пальто
и обсуждали, как это надо вести себя экстравагантно и что говорить и чего не
говорить, но чтоб другие догадывались о наших высоких мыслях за высокими
чистыми лбами. И встречное и прохожее мимо либо сидящее на скамейках,
говорливое и остроумное, казалось нам сказочным и не из нашей жизни.
Зажмурившись, мы не вглядывались и не видели
реальных людей, живущих здесь, как мы не вглядываемся в актеров, а лишь в
играемых ими персонажей, и не дай Бог нам уловить тоску актрисы, играющей
Дездемону, по поводу того, что в доме кончилась картошка, или мысль актера,
играющего Отелло: «Вот сейчас придушу благоверную для острастки посильней, и
пойдем с Борисычем вмажем хорошенько». Мы
ведь после этого Шекспиру ни в одном слове не поверим.
А клены роняют свои отточенные формы в спокойную
гладь асфальта и пруда, породистые суки гоняют по газонам воробьев и случайных
кобелей, и рифмы шепчут здешние поэты, и запечатаны для внешних и неместных
глухие тайны чистопрудной жизни, роскошные покои прежних дней отделены
решетками заборов, здесь все свои и мы для них – чужие, здесь мир и меры в нем
– совсем, совсем иные и листья падают отнюдь не по Ньютону.
Конечно, Аннушка проливала масло не здесь, здесь
Аннушка вообще – не та старуха, здесь Аннушку уверенной рукой по поворотам
ловко направляет лимитчица лихая и
младая, дочь тех тунгусов, внучка тех славян, что проторили тропы для поэтов,
которым, блин, свобода все, свобода И
долго буду тем, карету мне, карету, куда несешься, Русь? помедленнее, кони,
лицом к лицу – лица не увидать.
Мне и тогда, в годы предстоящей юности, и теперь,
в лета предстоящей старости, все чудится, что это все – мираж, что, слава Богу,
но такого не бывает, такое только грезится, блазнится, такое – вымысел,
прекрасный и ненужный тому, кто жизнь хватает за узду. Мы не из тех, узда на
нас самих, но мы мечтать и грезить не устали.
Название «Чистые пруды», одно из лучших топонимов
Москвы, принадлежит Александру Даниловичу Меншикову, одному из лидеров
кукуйской группировки, куда вхож был и будущий первый русский император. Несмотря
на свое подозрительное происхождение и суровый, но справедливый конец, а,
может, именно благодаря им, Меншиков любим москвичами и представляет собой тот
редкий тип людей, которые умудрились быть баловнями и жизни и истории.
Купив у Покровских ворот кусок земли с Погаными
прудами на речке Рачке (водились ведь в Москве раки, а, говорят, до Смутного
времени, в Сетуни стерлядь ловили!), Александр Данилович пруды те расчистил и
переименовал, спасибо ему.
Здание, в котором ныне театр «Современник», раньше
было кинотеатром, не то «Форумом», не то «Колизеем», не то еще чем
древнеримским. В фильме «Москва сезам не верит» молодой Смоктуновский
представляется героиням на ступеньках
этого кинотеатра во время кинофестивального ажиотажа. Над прудом, поперек
бульвара, построено было питейное заведение. Называлось оно ресторан «Ганг». Бойкое
это место переходило (и будет переходить) из рук в руки, все более и более
бандитские.
По левую руку дома ничем не интересны и все
любопытное там разбегается по подворотням и переулкам, а справа – редакция
московских газет, Министерство просвещения и Московский почтамт, от которого
идет счет километража всех шоссейных автодорог из Москвы. Почтамт был почти
полностью захвачен, в лучших традициях большевизма, Российской товарно-сырьевой
биржей, которая никогда не занималась ни товарами, ни сырьем, а все больше –
ваучерами и валютой. В куцую эпошку приватизации здесь, прямо на улице, можно
было скупить бесконечное число ваучеров. Был такой интересный бизнес: народ в
глубинке отказывался платить по 25 рублей за ваучер, и в местных сберкассах скапливались
груды этих бумажек. В Москве они шли у Почтамта по доллару за штуку при
официальном курсе от 8 до 20 долларов.
Заканчиваются Чистые пруды помпезным памятником
Грибоедову, первому московскому драматургу, которого объезжают трамваи 3-его,
39-го и А маршрутов.
Последняя точка – станция метро «Кировская»,
которую или уже переименовали или только собираются переименовать в
«Мясницкую».
Трамваи теперь ходят редко, поэтому скоротаем
время ожидания небольшой историей.
«Ма, я с Андреем
в кино!» – апрель 56-го выдался необычайно теплым, даже жарким, до +25 доходить
стало, до выпускных еще больше месяца оставалось, а тут Андрей. Их школы,
мужскую и женскую, только в девятом классе объединили, и она еще ничего-ничего не знала, потому что
тянула на золотую и теперь до этой золотой остался только шаг, простой шаг в
восемь экзаменов, а там – она была уверена, что поступит на мехмат, потому что
могла решить любую задачу из Сканави. А Андрей был самым красивым парнем их
выпуска, он занимался в «Динамо» рапирой и уже был кандидатом в мастера и все
девчонки их и параллельного класса были влюблены в него, только в него, но
теперь он – только ее, Аленин.
Чистые совсем распустились, и эта пьяная зелень,
пьющая дурманные соки из прудов, делала Аленку и Андрея безудержно шальными.
«А мне мама шьет выпускное платье в ателье
Минтяжмаша, знаешь какие там цены?» -- похвалилась последней новостью Аленка:
«Я только что была на первой примерке. Крепдешиновое и сверху шифон». – «А мы в
июне едем на сборы в Юрмалу, сразу после выпускного» -- «А как же
вступительные?» -- «А я во второй поток, спортивный» -- «А я…», «А мы…» -- они
шли по медленно вечереющим Чистым и болтали, болтали, болтали.
До сеанса было еще полчаса.
Но они и не заметили, как эти полчаса пролетели, и
на журнал они чуть не опоздали, даже мороженое не успели купить.
«Дай, я сяду справа… нет, лучше слева, проходи
первым» -- только они уселись, как зал потемнел и с экрана бодрым потоком
потекли «Новости дня». Они смотрели Лолиту Торрес в «Годах любви». Этот фильм
гремел своими песнями по всем московским кинотеатрам и по радио. Не было такого
концерта по заявкам радиослушателей, чтобы в нем не пела ослепительная
аргентинка.
Андрей вначале еще посматривал на профиль Аленки,
но потом увлекся искрометным голосом и танцем и не заметил, как затихла и
застыла она, как тот, что сидел за ней, тихо встал и вышел из зала. Через
минуту-другую Аленка начала оползать в лужу собственной крови.
«Колизей», ряд двадцатый, место шестое было
проиграно в секу на шалмане в Товарищеском переулке на Таганке. Сеанс, конечно,
был последний.
СРЕТЕНСКИЙ
Сталинскую традицию прорубать новые трассы и
проспекты в Москве, сметая ветхое и ненужное буржуазное прошлое во имя не менее
буржуазных по происхождению, но коммунистических по бессмысленности прожектов и
идей подхватил Никита Хрушев. При нем родилась проектная идея прорубить от
Кировской, кривой и узкой, широченный Ново-Кировский проспект, застроенный
амбициозными зданиями разных министерств.
Увы, проект за полвека был реализован. Теперь он
называется улица академика Сахарова и врывается в старую застройку Москвы с
бульдозерной наглостью. Эта архитектурная интервенция начинается с увесистой
глыбы, которую строили для какого-то министерства, готовое здание досталось
Минавиапрому, но у него его отняли и отдали Лукойлу, самому, пожалуй,
акулистому постсоветскому монополисту, тесно связанному с нынешним режимом
нынешнего президента. Эти смены вывесок еще раз доказывают всеядность
бюрократической власти.
На месте монстра из полированного красного гранита
раньше была Тургеневская библиотека, публичная и доступная, один из очагов
интеллектуального роста и общения.
Противоположная Ново-Кировскому проспекту имени
академика Сахара Кировская улица не только вернула себе старое название – Мясницкая,
но и стала вновь самой обжорной улицей Москвы. Здесь есть где оттянуться на
любой вкус и кошелек, от безвкусной, но дорогой китайской дряни до дешевого
паба далекого Запада.
И уже от метро слышен запах магазина «Чай-кофе»,
самого китайского дома в Москве. Даже когда в Москве свирепствовал дефицит и
чая и кофе, здесь этот запах не выветривался и можно было пустить
ностальгическую слезу или слюну воспоминаний об исчезнувших напитках, припав
носом к пустующему магазину.
На Мясницкой имеется здание, где располагалась
комиссия ГОЭЛРО. На этом здании висит совершенно абсурдисткая мемориальная
доска: «В этом доме Г.М. Кржижановский разрабатывал ленинский план
электрификации России». Это звучит примерно так: здесь Бетховен написал
моцартовскую Сороковую соль-минорную симфонию, или: на этом месте Лермонтов
создал пушкинское стихотворение «Железная дорога». Абсурдность ситуации
усугубляется тем, что фактически комиссия ГОЭЛРО просто знакомилась с планом
электрификациии России, разработанным немецкими инженерами-энергетиками по
заказу царского правительства еще до Первой мировой. Так что «Коммунизм – это
есть советская власть плюс электрификация всей страны» принадлежит Романовым и
немцам, а вовсе не Ульянову, который, кстати, расчитывал сроки построения этого
самого коммунизма в лопато-часах многомиллионных трудармий.
Слева по бульвару, если смотреть от метро, видно
огромное и прекрасное здание кооператива инженеров-путейцев «Россия». Жилой дом
был построен в 1902 году. К сожалению, инженерной элите недолго удалось
пороскошествовать в своих апартаментах. Шариковых сюда не пустили, но Швондеры
заселили дом густо и плотно. Здесь, в Фуркасовском, обосновались потомственные
кагэбешники и стукачи, здесь же разместились и их многочисленные конторы,
связанные с интуризмом, загранкой и прочими лакомствами. Селили сюда также
творческую и научную интеллигенцию, проявившую горячую лояльность режиму.
Конечно, Булгаков в «Мастере и Маргарите» описал
совсем другой дом, на Садовой, но кооператив «Россия» очень просится к
Булгакову, хотя бы в «Собачье сердце».
Таких дореволюционных кооперативов в старой части
Москвы довольно много. Все они были на учете УД ЦК и КГБ: цена четырехкомнатной
квартиры составляла в 70-80 годы всего 600-800 рублей (в брежневских хрущобках
на окраинах Москвы однушки в это время стоили 5-7 тысяч рублей) и продавались
вновь прибывающим из провинций партийно-правительственным и кагэбешным кадрам и
номенклатуре.
Правая сторона
Сретенского бульвара значительно ниже левого. Эта скособоченность
объясняется тем, что левая сторона проходит по гребню стены Белого города. А вообще, Сретенский бульвар – самый
короткий.
Там, где раньше находился ресторан Саратов, теперь
стоит трепетная и стройная, в развевающихся одеждах Н.К. Крупская, не имеющая
ни малейшего сходства с толстой, неуклюжей бабой, единственной законной
подругой Ильича. Н.К. Крупская вошла в историю российского коммунизма борьбой
со словами и понятиями «отечество», «родина», «патриотизм» (вместе со своим коллегой
по Минпросу А.В.Луначарским она считала эти и подобные им слова пережитками
буржуазного прошлого, несовместимыми с интернациональным лексиконом беспородных
масс). Еще более заметен ее вклад в формирование феномена «советский человек».
На трибуну Х-го партсъезда поднимаются и через
положенные регламентом минуты сходят
выступающие. Все они, в общем-то, ритуально повторяют одну и ту же идею Ленина:
«Этично то, что полезно для партии». Это единообразие мнений называется
дискуссией по пролетарской этике.
И только Надежда Крупская говорит нечто новое и
свежее:
Пролетарская этика – это этика неимущих. Рабочий,
не говоря уже о крестьянине, заражен мелкособственнической буржуазной
идеологией. Чтобы воспитать подлинно пролетарскую этику, необходимо рабочих и
крестьян лишить всякой собственности, не только имущественной – надо лишить их
собственных мыслей – и для этого нужна культурная революция, надо лишить их
профессионального мастерства – и для этого надо примитивизировать любой труд,
надо лишить их деятельности – и для этого надо создать огромные промышленные и
сельскохозяйственные предприятия, чтобы они уходили за географический горизонт
и горизонт сознания, надо лишить его семейных и родственных привязанностей – и
для этого нужна урбанизация, сверхмобильность населения, нужна деприватизация
питания, сексуальной жизни, воспитания, нужды огромные школы и детские сады,
огромные города, а в них огромные дома-коммуны, нужны фабрики-кухни, наконец,
нужно лишить человека право собственности на смерть, он должен умирать не сам
по себе, а по приказу и по команде, он должен привыкнуть к мысли, что его жизнь
и смерть принадлежат не ему, что, если надо, он должен отдать свою жизнь,
героически и беспрекословно.
Никто ни черта не понял из сказанного Надюшей,
только один человек.
Он все понял и все это реализовал и осуществил –
Сталин.
РОЖДЕСТВЕНСКИЙ
Вы не устали? А то, давайте зайдем в музей
морского флота – я здесь так ни разу и не был, хотя проработал на морском
транспорте 17 лет. Музей расположен в маленькой беленькой аккуратной церковухе
под зеленой крышей. Славное рабочее место! Посетителей – ноль, доходов и, стало
быть, наездов – никаких, зарплата – стабильно маленькая, что оправдывает полное
безделье навсегда, сиди – пиши нетленку или доносы, что больше к душе
располагает, а нет охоты писать – вяжи носки на всю семью на пятьсот лет
вперед.
Застроен бульвар в начале ХХ века одним махом, в
разгар жилищных кооперативов и доходных домов в Москве. Именно поэтому
Рождественский бульвар не остается в памяти, не по-московски это, не
эклектично, не наворочено в одном месте всего, скушно.
Я застал еще те времена, когда по Сретенскому и
Рождественскому бульвару ходили трамваи. Они сворачивали на Цветной бульвар и
далее на Божедомку и в Марьину рощу или поднимались вверх, уже по Петровскому
бульвару, рассыпались на улице Горького в разные стороны, в том числе и бежали
к Арбату по Тверскому и Суворовскому бульварам. Здесь, на Рождественском, самом
крутом бульваре, к моторному вагону цепляли еще один моторный, потому что
просто так преодолеть подъем было невозможно. На спуске же трамваи часто
сходили с рельсов, что создавало бесконечные трамвайные пробки, которыми
славилась Москва.
Стремительная на перемены сталинская эпоха на
самом деле была сплошной трамвайной пробкой. Самая знаменитая и бесконечная –
на Таганке. Там сходились трамвайные пути пяти или шести направлений. Трамваи
стояли километрами. Люди выходили и шли пешком до первого трамвая либо вообще
шли пешком. Москва тогда была маленькой – не более пяти часов ходу из самого
дальнего конца в самый дальний. Чем ждать час-полтора в пыльном или обледенелом
(смотря по сезону) вагоне, лучше за это время дойти до родного дома или еще
более родного завода. Нынешние московские пробки – просто возвращение в
сталинскую эпоху, как и изобилие товаров при их недоступности для большинства
москвичей и диковинности для приезжих гостей столицы, дело осталось за малым,
за репрессансом.
Отличались тогдашние трамваи еще тем, что обладали
пониженной электрозащитой, и во время дождя всех слегка знобило легким
электрическим током, особенно тех, что в калошах.
В утренние и вечерние часы пик не возбранялось
ездить на колбасе или между сцепленными вагонами. Особого риска я что-то не
помню, но это – по молодости и даже малолетству. Ездить на колбасе было чисто
мужской привилегией. Женщина на колбасе – такая же редкая экзотика как и
женщина в пивной или мужчина в роддоме.
Трамвай в этом отношении гораздо удобнее автобуса
или троллейбуса, но ездили мы так и на автобусах и на троллейбусах. Кондукторы
и милиция не обращали на это внимания, но только в часы пик. Если внутри есть
место, езда на колбасе строго преследовалась кондукторами, контролерами и
милиционерами как явное хулиганство и безбилетничество.
Каждый трамвайный маршрут имел свою комбинацию
габаритных огней на головном вагоне. Вечером номер еще не виден, но по огням ты
уже различаешь, какой это трамвай, твой или не твой. 32-ой, например, имел
желтый и синий сигнальные фонари, а 34-ый – красный и зеленый, а 43-ий – синий
и красный: комбинаций было много. Многие маршруты были бесконечными, самый
длинный, кажется, от Семеновской до Университета на Ленгорах. Сядешь в такой
трамвай и путешествуешь по Москве. Все трамваи весело и звонко дребезжали,
создавая особый московский городской уют. Особенно хороши были такие
путешествия в позднее вечернее летнее время, Трамвай плывет по многопутью
рельс, дребезжит и сыплет искрами, проводница, позевывая, объявляет причудливые
остановки: «ЗИЛ, Четвертая проходная», «Соломенная сторожка», «Школа», «Красная
площадь», «3-я улица Восьмого Марта». Мимо плывет двадцатипятисвечевая Москва,
изредка ветви деревьев бьют по окнам, слышны вкрадчивые голоса прохожих парочек
или компаний, город живет потаенной ночной жизнью, греется телами,
освободившимися от парусины и форменного сукна, теплится простыми и
бесхитростными душами, неназойливым семейным счастьем и спокойным сопеньем
детей на раскладушках. Потому что воронки – это не для них, из трамвайного мира
Москвы, а для тех, кто повыше и пообразованней.
Она работала
кондукторшей на 11-ом маршруте, что не то, чтобы бегал, но, во всяком случае,
ходил между 16-ой Парковой в конце Измайлова и Северным входом ВСХВ.
Мы жили на Второй Парковой, а школа моя – на
Пятой. Зимой утренний мороз на темной улице особенно крепок, пока до школы
дойдешь – совсем задубеешь. И по дороге – никого из твоего класса, я жил дальше
всех от школы. А трамваи в это время в сторону 16-ой Парковой совсем пустые
идут. Вот я и рискнул однажды доехать одну остановку. Вошел в обледенелый
11-ый, протягиваю кондукторше свои заветные 20 копеек (пирожок с повидлом стоит
сорок три, треугольная вафля – сорок пять, фруктовое мороженое – семьдесят, так
что для меня двадцать копеек – деньги): «за одну остановку» (на 20 копеек можно
ехать три остановки, а весь маршрут до Выставки рубль шестьдесят стоит!). Жалко
денег, конечно, но и на улице – около минус 30, а в школу можно не ходить,
только если днем будет минус 27 и ниже. Жалость к своему двугривенному
проникает в голос и передается кондукторше. Она отрывает мне полбилетика без
номера и отказывается от денег: «спрячь».
Еще пару раз я так проехал по морозцу, а потом
привык и даже пропускал 32-й или 34-ый, если видел огоньки своего 11-го с тетей
Дашей: наши расписания счастливо совпали.
И так длилось всю зиму, И каждый раз я протягивал
ей свой двугривенный, а она все также отрывала мне полбилетика и говорила
«спрячь».
А потом настала весна, и мне интересней было
бежать в школу в сопровождении бумажного кораблика, плывущего по ручью вдоль
тротуара, глотать весенний воздух надежды, чем ездить на трамвае.
Уже где-то в мае, в самом конце мая, когда мы
кончили учиться, я стоял в очереди за яйцами. Давали не более двух десятков в
одни руки, я уже стоял второй час, и впереди оставалось гораздо меньше, чем
сзади, значит, скоро прибегут мои сестры и брат с деньгами, и мы купим целую
сотню яиц!
Вдоль очереди шла женщина. Я с трудом узнал в ней,
хрупкой и стройной, замотанную в платки и шали, обутую в валенки и одетую в
телогрейку, кондукторшу тетю Дашу.
«Тетя Даша!» – тихо позвал я.
Она остановилась, вгляделась в меня, узнала,
наконец, и улыбнулась: «А, Саша!?».
«Становитесь со мной!» — пригласил я ее и на всякий случай объяснил очереди: «Это моя
тетя Даша. Она работает кондуктором на 11-ом трамвае». 11-ый трамвай в очереди
знали все, поэтому ее впустили безмолвно. Кажется, мы немного говорили, чтоб
поддержать видимость родства, но врать мы оба, кажется, сильно не умели.
Прошло много лет, может быть, даже пять. Я лихо
вскочил в трамвай, уже оторвавшийся от остановки у магазина «Нитки» на углу
бульвара и Сретенки, не глядя протянул двадцать копеек кондукторше, та сунула
мне в ладонь полбилетика и сказала «спрячь».
Это была она.
Обрывается Рождественский бульвар Трубной
площадью, под которой течет Неглинка. Вся
цепь бульваров представляет собой два огромных покатых холма: западный – от
Яузы до Неглинки, с вершиной у Мясницких ворот, и восточный – от Неглинки до
Москвы-реки с вершиной на Тверской, там где памятник Пушкину.
Во время летних ливней, которых в нынешние времена
уже не бывают такими сильными, Трубу затапливало по крыши легковушек. Ни
пройти, ни проехать.
Здесь, на Трубе находился рынок, по своей
криминальности не уступавший Хитрову и Са.
Подземные ходы, тайные переходы и лабиринт домов делали воровской мир
Трубы неуязвимым и недосягаемым для полиции. Единственным сегодняшним
напоминанием того рынка является Центральный рынок на Цветном бульваре, место
дорогущее, традиционно принадлежащее узбекам. Здесь же и очень популярный в
60-80-е годы ресторан «Узбекистан», а также Старый московский цирк, панорамный
кинотеатр «Мир» и здание «Литературки» напротив.
ПЕТРОВСКИЙ
Ничего интересного.
СТРАСТНОЙ
Это – апогей всего бульварного кольца, самый
бурный и деловой бульвар. Он начинается с вечно забитого перекрестка: слева, с
Петровки, вываливают в три стороны центровые, справа, из Каретного ряда, также
в три стороны, – чумовые. Здание МУРа
на Каретном до сих пор называется Петровка, 38. За этим массивным покоем –
низкие строения кремлевских гаражей. Напротив – сад «Эрмитаж» с Новой оперой и
остатками роскоши начала ХХ-го века. А на углу – Новоекатерининская
аллергологическая горбольница №25. Здесь
я на собственной шкуре испытал мощь и всесилие отечественной медицины: сначала
меня вогнали в аллергический шок и
довели до реанимации и капельницы, а затем вытащили оттуда.
На мешанину дорожно-транспортного движения не
смотрит, воздев руки к небу, Владимир Высоцкий. Поза напряженная и
неестественная, но хорошо, что этот памятник есть, что и наша серая эпоха
как-то осталась в Москве.
Страстной бульвар всегда был полон парочек и
блядей, я даже так думаю, что половина парочек – это бляди, нашедшие клиентов. Собственно
бульвар, огромные клены и дубы, упирается в издательский комплекс, составляющий
тылы кинотеатра «Россия», самого престижного московского кинотеатра, главной
арены московского кинофестиваля.
Слева и справа вливаются в Страстной на уровне
«России» Большая Дмитровка (бывшая Пушкинская) и Малая (бывшая Чеховская). Со
стороны Большой Дмитровки приметны библиотека, ресторан «Елки-палки», театры
Ромэн и Музыкальный, со стороны Малой –
театр Ленкома, когда-то заунывно-заурядный, но ставший при Марке Захарове
знаменитым, с потрясающей труппой суперзвезд сцены и экрана. Здесь же – первый
московский магазин-автомат и очень симпатичная церковь. Я как-то попробовал
войти в нее. Батюшка, накладывая на двери огромный, чуть не пудовый, замок,
сухо сказал мне: «приходите завтра». «Бог на ночь закрывается?» -- спросил я.
«Приходите завтра» -- сурово отрезал батюшка, сильно моложе моих лет и
неприступный, как продавщица галантереи.
Перед кинотеатром – памятник Пушкину, переехавший
сюда с Тверского, еще одно место массовых свиданий, митингов, перформансов,
взрывов и художественно-политических инсталляций.
Справа от него – комплекс «Известий», когда-то
гораздо более скромный и отделенный от Пушкинской площади кинотеатром
«Центральный». Так получилось, что «Известия» меня печатают больше любой другой
московской газеты, хотя долгое время я значился там как «автор нашумевших
гранок» -- мои материалы кочевали из комнату в комнату, редко доходя до
публикаций.
Слева – здание «Московских ведомостей»,
перехваченное «Moscow News», АПН и другими шпионско-диверсионными
СМИ. На углу с Тверской – здание ВТО, сильно горевшее, теперь реставрированное
и кем-то уже отнятое, приватизированное, так сказать.
В этом же доме, перед Елисеевским, находился музей
Николая Островского. Я еще застал в живых его вдову, глубокую старуху, злобно
жившую на комсомольские взносы, поступающие к ней от ЦК ВЛКСМ. В музее, где я
был всего один раз старшеклассником, полно экспонатов музея подарков Сталину,
который располагался после войны и вплоть до разоблачения культа личности в
Пушкинском музее на Волхонке: все то же рисовое зерно с полным текстом «Как
закалялась сталь», шахматы из самшита и прочие народные рукоделия. Теперь в
этом помещении – музей мадам Тюссо.
Под Пушкинской площадью – на пересечении трех
станций метро, настоящий вертеп: магазинчики, газетные и цветочные развалы,
забегаловки, притончики, ад кромешный толчеи и толкотни. Знал бы Пушкин, чем
обросли тропы к нему и под ним, убил бы к чертовой матери Дантеса, а заодно и
царя-батюшку, уехал бы в Италию и
зарекся б писать на русском языке.
Всю жизнь она
ждала его. У актеров жизнь так устроена, что и живя на одной площади, они мало
и редко видятся: гастроли, съемки, выступления, репетиции, ночные оргии,
утренние пробуждения ближе к вечеру. А тут и вовсе – разные города, разные
страны, разные миры, несовместимые и невозможные.
И потому они виделись так редко, так ненадолго.
Но каждый день, а, точнее, каждую ночь они
общались по телефону. Разница в три часа малосущественна для тех, кто все
остальное время только тем и жив, что ждет этого звонка.
И они говорили, говорили. Говорили. Он читал ей
стихи и пел песни, а она уговаривала его поменьше пить и работать. Они не
хотели говорить о чем-то мелком и недостойном – о политике и театральных
дрязгах, без которых театр – не театр, а серпентарий восковых фигур. Они
дорожили этим своим телефонным общением, и восторженные московские телефонистки
молча и восторженно внимали этим голосам, благоговейно и деликатно помалкивая,
глотая слезы и мечтая о своих володях.
А потом он умер, сломленный непосильным пьянством
и работой. И замолк.
Она приехала, черная и вмиг постаревшая. Похоронила,
поставила на кладбище хороший памятник, скрипя зубами, молча, в ор, но
добилась, чтобы его начали печатать, хотя бы посмертно и без принятия в союз
писателей, потому что такие как он стаями не летают.
Она все это сделала и тихо ушла.
ТВЕРСКОЙ
На другой стороне Тверской – Тверской бульвар. Справа
он начинается магазином «Наташа» и первым советским Макдональдсом. В самом
начале 90-х очереди сюда были сравнимы
только с очередями в Мавзолей в лучшие годы лежания вождя мирового
пролетариата. Макдональдс загораживает собой дом, в котором когда-то было
знаменитое кафе «Лира», где выступала, помимо многих других. «Машина времени».
«Лира» конкурировала с «Метлой» на Калининском, как в начале 60-х конкурировали
кафе «Молодежное» на углу Горького и Фучика с «Аэлитой» в Пушкарях. Молодежный
творческий андерграунд был разогнан, а пытавшихся отстаивать свободу
поэтического слова у ног Маяковского вообще растолкали по психушкам и кутузкам.
В глубинах за Макдональдсом находился Пушкаревский
рынок, зажатый и затюканный. Там, в Пушкарях, находилась штаб-квартира
Наполеона, ожидавшего хоть каких-нибудь вестей от своего названного брата,
императора Александра, но дождавшегося лишь грандиозного пожара, повергшего
французов в такой удас, что они пустились в гибельный для себя путь назад, в
Европу. Морозы и партизаны превратили полумиллионную армию в десять тысяч
оборванцев, шерамыжников (от французского sher ami).
По другую сторону бульвара – магазин «Армения» и
самый престижный московский кабак «У Пушкина», любимое место лужков и
березовских.
Когда-то эта, начальная часть бульвара была
застроена двухэтажными невзрачными домами. Два заведения были знаменитыми –
пивная «У Пушки» (название народное), с утра гудящая после вчерашнего и сегодня
до последнего фартинга, а также шашлычная «Эльбрус», где делали одни из лучших
на Москве шашлыки. Шашлычная переехала сначала на Октябрьскую площадь, потом на
Кржижановского в Черемушки и затерлась на карте реальной Москвы.
Тверской бульвар принадлежит
пенсионерам-шахматистам. Баталии идут круглый год и безо всяких перерывов. Один
сплошной матч единовременной игры на сотнях досок. Тут есть свои фанаты и
чемпионы, но сюда лучше не лезть, зашипят.
Справа – театр Пушкина и Литературный институт с
мемориальной доской: здесь работал писатель Андрей Платонов. Умалчивается при
этом, что один из самых лучших и пронзительных писателей советской эпохи
работал здесь дворником. И умер от чахотки, болезни нищеты.
А напротив – громада театра. Я помню этот мрачный
остов как брошенную стройку театра Мейерхольда. С потугами здание все-таки
достроили и назвали театром Дружбы народов. Потом его отдали МХАТу. Сколько
этим кубом придавлено театральных душ и судеб – одному Богу известно.
Иван Федорович
Дмитриев-Мамонов навестил свою родню в недалекой подмосковной под Медынью в
самом конце лета 1801 года. На Москве был он человеком заметным, из первого
круга, известен был своим отменным
театром и еще недостроенной, но уже хорошо известной усадьбой на Тверском.
Почетного гостя и холили и нежили и не знали, чем
еще порадовать и повеселить. Да уж и сам Иван Федорович был горазд на выдумки и
развлечения. И, конечно, в три недели утроил домашний театр из своих. Оказался
он и отменным постановщиком и превосходным декоратором.
Решили ставить Расина. Расписали роли и по
нескольку часов кряду ежевечерне устраивали чтения и репетиции, разучивали
мизансцены и, вместе с горничными девушками, шили костюмы. Спектакль назначили
на Покров.
Со всей округи понаехали гости: соседи с гостями и
выводком.
Спектакль прошел на редкость. Больше всех похвал
досталось Ивану Федоровичу и хозяйской дочери Вареньке, девушке необычайного
драматического таланта и сильного глубокого голоса.
Иван Федорович стал уговаривать добродушных хозяев
отпустить с ним племянницу в Москву, чтоб та
посмотрела игру настоящих актеров и взяла уроки пения у известного
московского итальянца синьора Ростини.
Поколебавшись, родители отпустили Вареньку на
зиму, до весны, считай, до лета, с дядюшкой с тайным от девушки условием, что
Иван Федорович присмотрит для нее подходящую партию.
С тем они и отбыли, сначала в Медынь, до которой
было семнадцать верст с гаком, а затем – в первопрестольную, где Варенька еще
ни разу не была.
Усадьба Дмитриева-Мамонова была наипервейшей на
Тверском бульваре, которым гордилась и любовалась вся Москва. Сюда ежедневно
стекалось и собиралось наилучшее московское общество.
Вареньку заметили – да и трудно было не заметить
ее свежую, выхоленную на деревенском воздухе красоту, выразительные глаза,
полные мысли и еще нераспустившихся, но уже глубоких чувств. Пошли, по
обыкновению, разговоры, пересуды, предположения.
Варенька ничего этого не замечала, с головой окунувшись
в открывшийся театральный сезон. Она не пропускала ни одного спектакля в самых
лучших частных и императорских театрах, она бредила ролями и мечтой стать
великой актрисой. Самым прилежным образом она брала уроки музыки и пения у
синьора Ростини, который не мог не нахвалиться ею, а также уроки декламации и
сцены у м-се Биноже и мадам Виарно.
Дядюшка приходил тем временем во все большее
отчаяние. Варенька и слышать не желала ни о балах, ни о визитах, ни о
знакомствах с молодыми людьми, которых он представлял ей, была холодна, дерзка,
насмешлива. И чем более заносчиво она вела себя, тем больше молодых людей, с
блестящими данными и еще более блестящим будущим домогались ее внимания.
Уговор с родителями Вареньки рушился на глазах. Чувствуя
свою ответственность и искренне привязавшись к девушке, желая ей всяческих благ
(но не на сцене же!), бедный Иван Федорович предпринял отчаянные шаги, сильно
ограничив театральные страсти своей впечатлительной племянницы. Он и
представить себе не мог, к каким печальным последствиям привели эти
ограничения.
По весне, в самом конце сезона, Варенька сбежала
из Москвы с каким-то актером. Они тайно обвенчались, кажется, где-то в
Костроме, она было родила сына, не удачно – ребенок задохнулся при родах, потом
еще одни несчастные роды, они скитались по самым глухим провинциальным труппам,
не смея явиться в столицу, жили в нищете и вечном пьянстве, пока Варенька не
умерла от чахотки, так и не став ни знаменитой певицей, ни актрисой, в полной
безвестности.
Спустя много лет, в усадьбе, превращенной в
Камерный театр, блистали многие русские актрисы. Поговаривали, что в театре
царит дух или, быть может, ангел, способствовавший расцвету их таланта. Многие
также уверяли, что видели этого ангела, на репетициях и особенно во время спектаклей
помогавшего и ободрявшего молодых актрис, дававшего им незримые силы и токи для
исполнения наиболее трудных мест.
Я слышал от одной актрисы, только недавно
закончившей театральное училище и принятой в состав театра Пушкина, как
однажды, в перерыве репетиции, когда она стояла одна в левом кармане, к ней
обратился голос, очень глубокий, красивый и до жалости добрый. Этот голос
обещал ей великую славу и свою помощь в ее достижении.
Тверской хорош прежде всего своим бульваром,
променадом, поэтому по сторонам плохо, что видится и помнится, разве что Малая
Бронная со своим театром.
Кончается бульвар памятником Тимирязеву, депутату
Балтики и ботанику. Памятник принадлежит Меркулову, чемпиону мира и СССР по
количеству скульптур Сталину.
НИКИТСКИЙ (СУВОРОВСКИЙ)
Суворовский бульвар начинается с театра Марка
Розовского «У Никитских ворот», где раньше был кинотеатр повторного фильма
(кинотеатр переехал на Котельническую и стал называться «Иллюзион»). В том де
доме располагалась и шашлычная с дивными шашлычками – то под кахетинское, то
под алб-дэ-масэ, вина отменные и предельно дешевые (1.05 за поллитра, и не в
у.е. каких-нибудь поганых, а в наших, доперестроечных). Далее по Молчановке
имени Герцена – угрюмый театр Маяковского, бывший Революции, блинная-чебуречная,
Консерватория с чудом уцелевшим Чайковским, но порушенным Рубинштейном, на углу
с Моховой – церковь св. Татьяны, долгие советские годы бывшая приютом
Университетского театра. Все это по левую руку, а по правую, если честно,
помнится только Психушка, институт детской и школьной психологии Акапедии
(Академии педагогических наук), расположенная аккурат напротив Чайковского. Здесь
проходили семинары Московского методологического кружка, одного из очагов
московского интеллектуального андерграунда.
Молчановка продолжается и за Бульваром, обвивая
вместе с улицей Качалова большую церковь с памятником Алексею Толстому.
В доме номер 43 по Герцена располагался в самом
начале своего пути телевизионный клуб «Что? Где? Когда?». Потом там сидела
очень лихая торгово-финансовая фирма, где воровали, кажется, все. Я скромно
разворовывал пространство: сидел в каком-нибудь укромном углу и кропал свои
тексты. Больше всего я любил работать по выходным, когда улица и все
прилегающие переулки пустынны и молчат и только изредка доносится цокот копыт –
какая-то шальная пара выгуливает коней недалекого зоопарка по мостовым
пустующего города.
Рядом – дом Союза писателей, куда я наведывался
тяпнуть рюмку водки с легким бутербродиком в перерывах между главами очередной
книги или научного опуса. И это было единственным моим регулярным контактом с
писательским миром
А на Качалова находилась Всесоюзная студия
звукозаписи, где одно время проходили для радио прекрасные концерты –
совершенно бесплатно, но с возможностью высказать в микрофон свое веское мнение
об услышанном.
На самом бульваре, представляющем собой скорее
транспортную развязку, чем бульвар, достопримечателен и знаменит был только
один дом: особняк, принадлежавший когда-то графине Головкиной и занимаемый
домом журналистов, Домжуром.
Знаменит он был своим рестораном, стены которого
исписаны автографами, афоризмами и шаржами журналисткой элиты, а еще более –
пивным баром, в котором водились неимоверных размеров раки.
Домжур долго ремонтировали, ухлопали на него груду
белого полированного мрамора. Преображенный, он перестал быть Домжуром, раки
исчезли, а цены… цены улетели в неоглядные выси…
Напротив и слегка наискосок – дом полярников. Таких
домов в Москве всего два. Еще один – на проспекте Мира. В 30-е полярники были
так же знамениты, как космонавты в 60-70-е годы. Стране всегда нужны герои и
страна готова выделить им за это хорошее жилье. Сегодня такими героями являются
члены Государственной Думы.
Когда строили
Калининский проспект, по министерствам, что получили свои офисы там, прошла
судорога жилищного психоза: на другой стороне этого же проспекта возводились
престижнейшие жилые дома для работников этих министерств.
Ну, с членами коллегии министерств, начальниками
главков и управлений все предельно ясно, также, как и с самыми рядовыми
чиновниками: первых ждали ключи, вторым не светило ничего хорошего: высотки
второго сорта в отдаленном Давыдкове, аж при въезде в Кунцево. Борьба за место
под центральным солнцем разгорелась, как всегда, в среднем звене, в прослойке
между номенклатурой и бюрократическим пролетариатом, тем более, что сама
прослойка по поголовью оказалась самой многочисленной и горластой. В самом
деле, кому ехать в Давыдково: ветерану войны или любовнице замминистра? И ведь не всегда любовь сильнее смерти, тут
многое от вокальных данных зависит.
И все-таки иногда любовь побеждает – и боевая
подруга одного из замминистров одного из министерств выиграла по очкам у заслуженного ветерана того же
министерства.
Так Изабелла Борисовна Иванова (по последнему
мужу) стала обладательницей однокомнатной квартиры на семнадцатом этаже и с
видом на родное министерство. Для этого ей, правда, пришлось стать
потенциальной матерью-одиночкой. И даже родить девочку, которую назвали Любой.
Когда все рухнуло, Изабелла Борисовна бросила все,
уехала на свою историческую родину, оставив прекрасно меблированную и более,
чем престижную однушку своей дочери, которой к этому времени уже исполнилось
23.
Менее всего молодая девушка мечтала работать. Она
потому и в отраслевой институт в свое время не поступила, знала, что, сколько
ни учись, а настанет момент распределения и придется вкалывать, хотя бы
немного.
Обладая манерами, вкусом, хорошим гардеробом и
умея прилично танцевать, можно спокойно жить и не работая нигде. То есть,
конечно, трудовая где-то лежала: сначала для стажа, а потом и для экспириенса,
опыта по-нашему. Часам к четырем она
занимала свой пост в кафе, что прямо рядом с троллейбусной остановкой «Малая
Бронная», либо в Домжуре.
Она научилась безошибочно отлавливать
провинциалов, каким-то чутьем отличая их ото всей остальной публики. В отличие
от москвичей, провинциалы пустыми не бывают никогда. Другое дело, что и
упакованными они бывают редко, но с упакованными иметь дело всегда стремно, а
скромные 50-100, редко 150 провинциальных долларов за ночь – это то, что
позволяет ей жить нескучно, позволять себе следить за здоровьем и развлекаться
в Европе. Квартира была ее рабочим местом, гарантом оплаты и капиталом. Клиентам
и в голову не приходило, что они имеют дело с профессионалкой: просто, пылкая
романтическая любовь, просто, некоторые стесненные и очень временные
обстоятельства, просто хотя бы из вежливости и уважения к рыночным отношениям…
Люба знала, что вечно такая лафа продолжаться не
может, но искать мужа или идти каким-нибудь другим стандартным путем она не
желала. Зачем? – и она стала
добровольцем-активистом одной очень солидной и крикливой политической партии. Ее
быстро оценили, отметили и взяли на заметку в Политбюро партии. Из своих
клиентов, тех, что стали если не постоянными, то регулярными (чем платить в
гостинице, не лучше ль провести несколько ночей на Новом Арбате в обществе
преданной, постоянно ждущей Любы), она создала подобие региональной сети и,
когда почувствовала, что уже устала от своего профессионализма, возглавила
региональный маркетинг своей партии, оставив интим в качестве развлечения,
пусть и оплачиваемого – одно другому не мешает.
Окончательно встав на ноги, Любовь определилась и
карьерно: сначала стать членом Думы от своей партии, а затем, через пару сроков
– стать первой в России женщиной-президентом. Все данные и необходимый опыт у
нее есть.
Бульвар вливается в шумную и развеселую Арбатскую
площадь. С нее расходятся такие контрастные между собой улицы, как приземистая
улица Калинина (Знаменка), гаванообразный Новый Арбат, священный для всех
москвичей Арбат, Малый Афанасьевский переулок, чопорная и холодная улица
Фрунзе, ну, и, конечно, два бульвара.
ГОГОЛЕВСКИЙ (ПРЕЧИСТЕНСКИЙ)
Он начинается со стоячего Гоголя (невдалеке
находится еще сидячий Гоголь), тот самый Гоголь, что написал «Ревизора» и
«Мертвые души», а памятник поставили какому-то Пушкину. Справа бегут домишки и
особняки Сивцева Вражка и других симпатичнейших московских закоулков. Слева, за
угрюмыми министерствами обороны и оборонной промышленности (когда-то здесь было
Александровское кадетское училище) – центральный шахматный клуб, а рядом с ним
особнячок, в наглую отреставрированный мафиознейшей финансовой структурой «Век
России», рухнувшей вместе с другими пирамидами в середине 90-х. В самом конце
бульвара – академический институт русского языка, где в конце 1991-го года
прошла великолепная по программе и содержанию четырехдневная конференция по
понятию судьбы.
12 псевдоцитат о судьбе
Судьба - это то, без
чего жизнь - случай (Николай Васильевич Гегель)
Непредсказуемое знание
- случай, предсказанное незнание - судьба (племянник Николая
Кузанского)
Сплести судьбы -
значит разделить судьбу (приписывается
Гименею)
Судьба - роль тела, но
путь души (из учебника по теософии для третьего класса шумерской
школы)
Зачин судьбы - при
зачатии, исход - при забвении (староверческое суеверие)
Судьбина - на
чужбине, а в нашей избенке - не судьбы, а судьбенки (пошехоно-володарская
поговорка)
Судьба подобна тени:
ее нет без тебя и освещающих тебя
обстоятельств (из наставлений Дали Гале)
Судьбой играют
двое - Бог и человек; случай, этот шустрый чертенок, подыгрывает обоим
(надпись в туалете казино в
Лас-Вегасе)
Судьба выглядит
фортуной в первые два дня после получки, роком - в последние два, а все
остальное время - нашей долей (старый научный сотрудник)
Судьба камня
быть камнем, травы - быть травой,
человека - быть или не быть (Лаэрт в
письмах к Диогену Лаэцию)
Угадать чужую судьбу
также просто, как и укусить собственный локоть, но кому это надо? (запись
в книге жалоб травмапункта)
Судьба - это театр,
где мы вольны выбирать уже предназначенные для нас роли (неизвестный
артист миманса, ПСС, т.37, стр.244)
Изящная арка станции метро «Кропоткинская»
завершает Бульвары. Я помню эту станцию еще как «Дворец Советов». Внутренний
интерьер станции, пожалуй, самой изящной не только на этой, первой линии метро,
но и во всем Московском метрополитене, никак не вяжется ни с его сиятельством,
отцом русской анархии, ни тем более с Храмом Христа Спасителя, Дворцом Советов
и бассейном «Москва», в разное время занимавшим топкое болото, на котором жила
некогда самая отчаянная московская кикимора.
Когда кикимору согнали с насиженной трясины, та в
злобе и сердцах плюнула на покидаемую родину, прокляла это место и заявила, что
быть ему пусту. Храм Христа Спасителя строили, с миру по нитке, 39 лет. Отгрохали
нечто безобразное – а чего можно было ждать от Тона? Нелепый и загораживающий
собой полгоризонта, с чудовищной скульптурой Александра П при входе, храм
простоял относительно недолго и был взорван большевиками, чуть ли не лично тов.
Лазарем Моисеевичем, а на его месте решено было поставить самое идиотское
здание в мире – Дворец Советов. На конкурсе проектов победила фантастика
Иофана: только скульптура Ленина на верху пирамидообразного здания должна была
иметь высоту в 120 метров.
Согнали на стройку зэков и вольняшек, понастроили
им барачного жилья (теперь это престижные кварталы у метро «Фрунзенская»). Творческий
особняк самого Иофана – на набережной в двух шагах от стройки.
Начали в 1938-ом году. Строили весь 39-й. В
1940-ом газеты писали о том, что уже
начался завоз лампочек, мебели и облицовочных материалов для внутреннего
убранства. Шли непрерывные фоторепортажи, планы выполнялись и перевыполнялись,
к Октябрьским все должно было быть готово... последний восторженный материал
отзвучал в августе. После этого настала тяжелая и долгая тишина, продлившаяся
чуть не двадцать лет, пока не открыли на месте котлована, так точно описанного
А.Платоновым еще в 20-е, открытый бассейн «Москва», усилиями учащейся
негритянской молодежи быстро ставший рассадником кожно-венерологических
заболеваний, от лобкового чесоточного клеща до бытового сифилиса.
К 1000-летию крещения Руси Храм Христа Спасителя
решено было восстановить, опять на народные пожертвования. Лепили махину из
железобетона, обкладывая облицовочным кирпичом только сверху. Форма бывшего
сооружения сохранена полностью, что же касается проникновения Духа, то это –
вряд ли. Естественно, нажились и обогатились при Храме порядочно. Интересно,
сколько оно теперь простоит, и не захотят ли трудящиеся опять заняться водными
процедурами по морозцу?
Невдалеке от Храма, в элитной и уютной тиши стоит
за неперелазным забором скромный четырехэтажный домик последнего
коммунистического премьер-министра, плачущего большевика Николая Рыжкова,
первооткрывателя коррупции. Взятки, поступавшие ему, теперь кажутся детскими и
смешными, но кто-то ведь должен был начать это дело.
А дальше –
Спасозачатьевский монастырь, тихий и приютный даже и без монахов, дом Шаляпина,
в котором теперь никто не живет, кроме привидения великого баса, и исконная
московская чертовщина по углам и особнячкам Пречистеньки. Здесь, в деревянных
домишках, чуть ли не заросших лопухами, протекала в начале 90-х моя первая
предпринимательская юность, здесь ковались на моих глазах первые наивные
миллиарды долларов, здесь я писал «Метанойю» и пил только что появившееся
«темное тверское».
Кольцо бульваров – старица Москвы,
Где тихой памяти оборванные струи,
Кленовых листьев вычурные будни,
Дорога тишины и толчея толпы.
Мы – декорация истории твоей,
Кольцо любви, любви объятья,
Улыбки, шорохи и платья,
Дурман осенних фонарей
Здесь лица и знакомы и новы,
И узнаваем гулкий стук камней.
Я вновь пройду под сводами ночей
Кольцо бульваров – старицу Москвы